Развитие детей ЭСТЕР
Облачный рендеринг. Быстро и удобно
от 50 руб./час AnaRender.io
У вас – деньги. У нас – мощности. Считайте с нами!
Статьи Конспирология Кроули Элементы Геополитика Наш путь Finis Mundi Стихи

public/vtor/vtor46.txt

номер 46


Александр Дугин

ДУХ ПОСТМОДЕРНА И НОВЫЙ ФИНАНСОВЫЙ ПОРЯДОК

1. Парадоксы постмодерна

Несмотря на то, что в современной культуре постмодернистский подход утвердился как нечто необратимое и тотальное, содержание самого термина "постмодерн" до сих пор вызывает оживленные споры. Постмодерн как ход, как поза, как стиль, как метод, как специфика отношения к объектам искусства и технологическим стратегиям постепенно вошел в cаму плоть нашего общества до такой степени, что теперь едва ли можно говорить о том, что является, а что не является постмодернистским. Проникновение постмодерна в стихии нашего бытия столь глубоко, что вычленить его как нечто самостоятельное более невозможно. Поэтому все интерпретационные и гносеологические модели, которые строятся на принципах и предпосылках, отличных от расплывчатых и ускользающих максим постмодерна, вынуждены обращаться не к обычной публике, но к крайне узкому сообществу специалистов.

Постмодерн отличается от модерна точно так же, как сам модерн отличается от премодерна. По целому ряду признаков постмодерн сумел утвердиться всерьез и надолго, соблазнив и загипнотизировав своей экстравагантной стихией всех, кто способен уловить агрессивную универсальность его методологии.

Модерн, прийдя на смену премодерну, в свою очередь, вытеснил на периферию, а то и в небытие, все связаное с традиционными парадигмами. Премодерн ушел в сферу разрозненных фрагментов, насыщающих собой периферию сознания и широкие поля бессознательного. Исследование и демифологизация "следов" премодерна составляло самое увлекательное занятие модернистов XX века. Интерес к "иррациональному" на самом деле был стремлением победившей "модернистической рациональности", ставшей универсальным языком, освоить те гносеологические слои, на преодолении которых основывался дух модерна.

На первом же этапе модерн поступил с премодерном очень жестко. Рационализм эпохи Просвещения просто осмеял традиционное общество и его структуры, дискредитировал их, брутально загнал в подполье, декапитировал, как последнего французского короля. Немодерну было отказано в праве на существование. Он был демонизирован в качестве "реакции", заклеймен как "отсталость", "нецивилизованность," "примитивность", "архаизм", "мракобесие" и т.д. Фактически, премодерн был табуирован. Лишь в ХХ веке к этому "преодоленному пласту" пробудился интерес, и оказалось, что модерн проявил некоторую поспешность, объявив премодерн побежденным, несуществующим, изжитым. Современный человек оказался гораздо менее рациональным и гораздо более архаичным, нежели триумфально утверждали позитивисты. Чем брутальней модерн поступил с премодерном, тем агрессивней его рудименты вели себя впоследствии. Европейский фашизм был яркой вспышкой такой реакции. Большевизм, внешне оперирующий рациональными моделями, был распознан как архаическая реакция несколько позднее. Дух модерна в ХХ веке трагически и постепенно открывал для себя границы своей победы и осознавал ее шаткость. Человек как факт оказался слишком заминирован архетипами предшествующих эпох...

Постмодерн пришел на смену модерну как сумма пессимистических рефлексий, как результат исчерпанности триумфальной стороны модерна, как результат кризиса наступательного аспекта позитивистской критики и воинствующего рационализма. Постмодерн явно воплотил в себе провал стратегии модерна. Но знаменует ли он собой иное, альтернативное направление? До какой степени правомочна аналогия между премодерном и модерном, с одной стороны, и модерном и постмодерном, с другой?

Это очень не простой вопрос. Крайней позиции на этот счет придерживается Хабермас. Этой же позиции (но с обратным знаком) придерживаются и некоторые "новые правые" (в частности, немецкий философ Армин Мелер), которые приветствуют в постмодерне крах рационализма и позитивизма, в свою пользу перетолковывая открывшуюся безграничную плюральность интерпретаций, сменившую одномерный модернистический тоталитаризм.

С другой стороны, есть мнение, что постмодерн не является антитезой модерна, что их явное парадигматическое различие скрывает единство глубинного вектора. Такой (или сходной) позиции придерживается, в частности, теоретик постистории Жан Бодрийяр. В таком видении постмодерн открывается как новый ход стратегии модерна, который осознал неэффективность борьбы с премодерном через его прямое отрицание. В этом случае более субтильная позиция -готовность обнажить ушедшие в бессознательное архетипы - занята модерном, не для того, чтобы их освободить, а для того, чтобы их "излечить".

За время своего тоталитарного и единоличного властвования модерн ушел в глубины парадигматических подразумеваний, стал "естественным" языком, сформировал очертания бессознательного.

Между тем, премодерн, пребывавший в "культурном гетто", утратил жизненность, ослаб, обособился. Из человеческого подземелья премодерн поднялся слепым, разбитым, усталым и нежизнеспособным, вампиричным, призрачным (отсюда невероятная популярность темы "вампиров" и "ревенантов" в современной массовой культуре). Более того, премодерн оказался в значительной степени контаминирован элементами самого модерна — по меньшей мере, теми, которые успели ассимилироваться глубинами бессознательного.

Таким образом, постмодерн открывается не как преодоление модерна, а как его продолжение, как его завершающая стадия, призванная увенчать собой его изначальную стратегию. Отсюда понятие "конца истории" (Фрэнсис Фукуяма) и аналогичные концепции оптимистических либералов, отождествивших постмодерн с окончательной победой своих идеалов.

Бесспорно, оба взгляда на сущность постмодерна обоснованы. Но навряд ли можно какой-либо из них предпочесть. Содержание и смысл постмодерна не могут быть схвачены в окончательном объеме, так как речь идет о неоконченном процессе, в котором мы все участвуем и исход которого будет в огромной степени зависеть от его дальнейшей траектории. Если правы Хабермас и Мелер, дисперсные пока элементы премодерна смогут организоваться в консервативно-революционный полюс, сформировать исторический субъект, который обозначит новый, альтернативный курс цивилизации, где традиционное будет реабилитировано, модерн будет распознан как субверсивное отклонение, и сложится новая парадигма. Если правы те, кто считает постмодерн новой тактикой модерна, то сегодняшний хаос приведет к окончательной деонтологизации архетипов, которые потеряют свою жизненность. Человек сможет спокойно подвергнуться клонированию, как очищенный биомеханизм, окончательно освобожденный от "онтологического тумана". И история действительно закончится, так как исчезнет ее субъект — человек.



2. Рынок — единственный законнорожденный наследник модерна

Многие экономисты говорят сегодня о серьезных трансформациях в системе рынка, которые означают смену парадигм в и этой сфере. В некотором смысле финансовая система так же подвержена постмодернизации, как и сфера культуры, социальных институтов, политики. И, естественно, содержательная сторона такой постмодернизации так же стоит под вопросом, как и общая дефиниция постмодерна во всех иных областях. Рассмотрим эту тему несколько подробнее.

Модерн проецировался на две базовые экономичекие модели, в равной степени претендующие на наследие духа Просвещения, на рационализм, на ортодоксальное соответствие базовым установкам современности: либерал-капитализм и социализм. Экономическая история ХХ века была драматическим противостоянием двух систем — капиталистической и социалистической — за право быть главным наследником Просвещения. Оба лагеря соревновались в том, насколько ортодоксальны их позиции в отношении современности, кто более верен той цивилизационной траектории, которая была задана у истоков Нового Времени. Марксисты рассматривали свою теорию, как наиболее "современную", а следовательно, они были убеждены в том, что будущее за социализмом, которому суждено преодолеть "архаический капитализм" как экономическую модель, зараженную рудиментами прошлого. Либеральные экономисты, со своей стороны, видели в социализме экономическую гетеродоксию, окольный путь современности, уводящий от простых и ясных принципов свободного рынка, экономического эгоизма и социального равенства возможностей, которые являются мировоззренческой базой модернизма.

В этом оспаривании наследия Просвещения, кстати, заключалась мировоззренческая основа "антифашистской конвергенции" - основа союзнических отношений во время Второй мировой войны. Два лагеря современности выступили совместно против возрожденного "премодерна".

После 1945 года состязание между двумя экономическими системами обострилось. Параметры развития техносферы, социальные проблемы, демография, экология, геополитические трения — все это требовало определенности от двух противостоящих экономических систем, претендовавших на универсальность. Возможны были три различных сценария:

1) конвергенция систем на основе общего происхождения, лояльности парадигмам модерна;

2) победа социализма в мировом масштабе (это означало бы, что либеральная модель менее соответствует духу модерна);

3) победа либерализма (это означало бы, напротив, что социализм является более архаическим и, соответственно, менее модернистическим явлением).

До последнего времени, этот вопрос оставался открытым, лишь на рубеже 90-х годов, свершившимся фактом стал третий сценарий. И такой практический поворот событий — победа либеральной, рыночной парадигмы над социалистической моделью — несет в себе огромное концептуальное значение для оценки истинного содержания моделей социального и экономического развития современной цивилизации.

Факт победы либерального Запада над социалистическим Востоком есть печать большей модернистской ортодоксальности капиталистической модели. В советском социализме наличествовали и прогрессистский дискурс (модернистический компонент) и архаическая подоплека социального устройства (премодернистический компонент). Точно так же и в либерализме модернизм сочетался с определенными социальными институтами довольно консервативного толка (монархия, наследование состояний и т.д.).

События начала 90-х доказали, что именно социалистическая модель более архаична и премодернистична, либерализм же подтвердил свое историческое право на единоличное обладание наследием модерна.

Любопытно, что такое развитие событий предвидели гегельянец Кожев, либералы Поппер и Хайек, Раймон Арон, французские "новые философы" Бернар Анри Леви и Андре Глюксман. Крах советского лагеря окончательно подтвердил эту гипотезу.

Рынок и модерн совпали. План проиграл, обнаружив свою премодернистическую подоплеку. При этом победа была одержана не только на уровне экономической и технологической эффективности. Свой суд вынесла сама история, по меньшей мере, та ее линия которая отождествила себя с Новым Временем.

Итак, экономическая история модерна есть история капитализма, в которой социалистический эксперимент является временной девиацией, аберрационным витком. Такое понимание социализма является само собой разумеющимся для наиболее последовательной части либеральных экономистов, и объясняет, кстати, что стоит за ставшим медиакратическим штампом - отождествлением "красных" с "коричневыми".

Социализм (не доказавший преемственность модерну) не может претендовать на ведущую роль в определении парадигмы постмодерна. То новое, что соответствует в экономике стадии перехода от модерна к постмодерну должно быть найдено в рамках исключительно капиталистической модели, в пространстве рынка. Поэтому в дальнейшем мы оставляем апелляции к социализму, марксизму и т.п. за скобками.

Новейшие трансформации в системе рынка должны быть изучены, исходя из самого рынка, из имманентных ему законов.



3. Магический мир финансов

В современной финансовой системе капитализма существует сектор, который более всего соответствует постмодернистическому духу, воплощает в себе экономический эквивалент основной постмодернистской стратегии. Речь идет о "техническом анализе".

Так принято называть теорию и практику биржевой игры, основанной исключительно на оперировании с трендами. Джордж Сорос, знаковая фигура этого направления, добившийся на этом поприще самых ослепительных успехов, называет это "алхимией финансов". Действительно, "технический анализ", совершенно изолированный от основы основ капитализма, — выяснения баланса между спросом и предложением — напоминает некую мистическую дисциплину.

Джон Мэрфи, крупнейший теоретик этого направления, выделяет три основных принципа "технического анализа", который он противопоставляет традиционному анализу рынка — "фундаментализму".

1) Рынок вбирает в себя все (Market discounts everything).

2) Цены меняются трендами (The prices move in trends).

3) История повторяется (The history repeats itself).

Первый пункт означает, что появление на стоковом или товарном рынке какой-то единицы уже включает в ее цену все аспекты реальности, сопряженные с этой вещью. Не только ценообразовательный механизм, но и социальный контекст, политические мутации и даже возможность природных катастроф. Их реальность отныне снята.

"Фундаменталистский подход", свойственный классическому либерализму, воздерживался от такой абсолютизации. В нем никогда не утверждался полный отрыв вещи от ее среды. Наиболее последовательные "трейдеры-фундаменталисты" — такие, как Баффет — вообще делали акцент не на том, что происходит на бирже, а на том хозяйственном цикле, который предшествует этому.

Несмотря на то, что принцип "рынок вбирает в себя все" внешне кажется привычной классикой либеральной теории, в нем проглядывает типично постмодернистский иронический намек. Полная абсолютизация рынка и рыночной цены вещи в отрыве от добиржевого цикла на самом деле мистифицирует саму реальность рынка, делает ее особой инстанцией, которая управляет бытием, отправляясь от своих виртуальных закономерностей. Рынок объявляется не завершением хозяйственного цикла, но его причиной, а следовательно, происходит серьезный сдвиг в имплицитной онтологии капитализма.

Классический капитализм определял бытие вещи через соотношение в ней спроса и предложения. Это было, безусловно, онтологической релятивизацией по сравнению с докапиталистическими моделями онтологии, где у вещей подразумевалась более самостоятельная основа, связанная либо с градусом ее иерархии в системе Божественного творения (креационизм), либо в ее связи непосредственно с Божеством (манифестационизм).

"Технический анализ" - это еще более радикальный шаг в сторону от традиционных моделей онтологии. Вместе с формулой "market discounts everything" происходит разрыв даже с крайне релятивистской моделью спроса и предложения, и бытие вещи помещается в стихию перманентного трейдинга в виртуальных пространствах биржи. В такой ситуации центральным значением начинают обладать такие формы, как "портфельные инвестиции", "циркуляции горячих денег", операции с валютами и особенно обслуживание задолженностей. Происходит переход от рынка реальных товаров и стоков к чисто финансовым схемам, к виртуальной экономике, в которой самым важным моментом является чистое движение капитала.

Когда мы утверждаем, что "market discounts everything", мы подразумеваем фактически автономию финансовой системы в отношении всех остальных аспектов реальности. Но так как эта реальность предполагается капиталистической, то новый финансовый порядок обнаруживается как посткапитализм или виртуальный капитализм. В такой посткапиталистической модели акцент падает не на динамику спроса-предложения, но на организацию и контроль над фондовыми биржевыми, фьючерсными потоками, которые получают автономное значение, самоценность и центральность, маргинализируя сектор "реальной экономики" и традиционной торговли. Движение капитала в биржевых циклах становится настолько важным и значительным, оперирует с такими цифрами (часто имеющими эфемерное значение), что на их фоне традиционные экономические сектора становятся несущественными...

"Цены изменяются трендами" — можно считать вторым признаком посткапитализма. Концепция "тренда" (базового понятия "технического анализа") впервые появляется в теории Чарльза Доу. Он, наблюдая за динамикой биржевых цен на рынках, предложил рассматривать изменение цен на акции и стоки не как хаотический процесс, а как траекторию, имеющую свою особую имплицитную логику. Рыночные "фундаменталисты" пытались дискредитировать само понятие "тренда" в известной теории Random Walk Theory, утверждающей стохастический характер мутации биржевых цен, полностью определяющихся балансом спроса-предложения. Сторонники "технического анализа" , напротив, абсолютизируют концепцию "тренда", полагая, что само наличие ценового тренда после прохождения определенной стадии практически не связано с добиржевыми процессами, и рыночная цена складывается из имманентных законов виртуального трейдинга. Из этого вытекает важное философское следствие — динамика рыночных цен в системе трендов становится самостоятельным процессом, независимым от фактической реальности товара или стока. В этом выражается тот же процесс разовеществления и перехода к манипуляции с оторванными от реальности знаками, который Бодрийяр считает характерным признаком постмодерна. Самостоятельность тренда есть не что иное как биржевое выражение самостоятельности знака. Помимо всего прочего такой подход может привести к тому, что ценовые тренды могут существовать в реальности даже в том случае, если рыночный объект является чисто номинальным, фиктивным. Кстати, в случае "портфельных инвестиций", обслуживания и реструктуризации глобальных задолженностей и иных аналогичных финансовых процессов речь и идет о реальных операциях с фиктивными объектами...

Наконец, третий тезис "история повторяется" прямо отсылает нас к некоему подобию той картины мира, которая существовала в условиях "премодерна". Необратимость и однонаправленность истории — это базовый элемент Нового Времени (модерна). Поступательность, прогресс, однонаправленное развитие суть неотъемлемые смыслополагающие вектора современного рационального мышления, предопределяющие все то, что соответствует "конвенциональной мудрости" после эпохи Просвещения. Понимание времени как цикла, напротив, есть ярчайший признак традиционного общества. "Технический анализ", таким образом, утверждает применительно к анализу биржевых циклов явно немодернистическую истину. А так как именно рынок является сейчас онтологической суммой, то утверждение его циклической природы фактически распространяется на все остальные аспекты реальности — ведь "market discounts everything"...

Новая финансовая система, яснее всего очерченная в концепциях "технических аналитиков", описывается в терминах дисциплин премодерна — "алхимия финансов", "self fullfilled prophecy" (термин, разбираемый Murphy и напоминающий "теургию" древних), "рыночные колдуны" (название бестселлера Jack D.Schwager "Market Wizards"). Здесь мы имеем дело с зачатком новой реальности, с посткапитализмом и ярким проявлением постмодернистического духа в сфере экономики. Если от тематики постмодерна еще можно отмахнуться в сфере культуры (как это делают те, кто не отдает себе отчета в серьезности и глубине фундаментальной цивилизационной мутации, обозначенной термином "постмодерн"), то в сфере финансов и экономики от нее отделаться не так просто.



4. Корректно прочитать график будущего

Магические лабиринты новой экономики, неоавгурическое искусство "chart reading", финансовый герметизм ставят перед нами те же проблемы, что и философские проявления постмодерна в иных областях. Подобно тому, как мы оставляем открытым вопрос о последнем значении постмодерна, нельзя заранее вынести окончательный приговор и зреющей мутации экономической модели, переходу от капитализма к посткапитализму. Постмодерн не просто отказывается от модерна, он иронично уравнивает модерн с премодерном, но с таким премодерном, который взят в качестве фрагмента и выхолощенного знака. Новая финансовая система, в которой "технический анализ" и магические спекуляции трейдеров соросовского типа будут занимать все более центральные позиции, также не исключает механизмы классического капитализма, она их вбирает в себя в снятом виде, уравнивая при этом с фрагментами экстравагантных принципов, заимствованных из совершенно иных историко-культурных и экономических контекстов. При этом весьма вероятно, что, преодолев социализм и иные, еще более архаичные формы хозяйства, новый финансовый строй в дальнейшем включит в себя отдельные, экзотические элементы, заимствованные из альтернативных экономических моделей. Нельзя априорно исключить, что на каком-то этапе посткапиталистическая реальность снова введет в моду "марксизм", как модной становится одежда 50-х, 60-х или 70-х в молодежной стилистике Нью-Вэйв.

Мы стоим на пороге "чудесного нового мира", мира биржевого волшебства, герметических заклинаний брокеров, электронного движения автономного капитала. У этого мира много различных черт — гротескных, ироничных, экстравагантных, экзотических и зловещих.

Постмодерн — смена базовых парадигм. Мы должны постараться осознать — в чем их сущность, постараться расшифровать содержание этого сложнейшего витка человеческой истории. И ключом к такому осознанию — одним из ключей, по меньшей мере, — является пристальный анализ новейших тенденций в экономике.

Посткапитализм необратим и неизбежен. Но кто может сказать, что это такое?..



Сергей Новопашин

НЕИЗБЕЖНЫЙ АНДРОГИН

Понятие "андрогиния" (от лат. andros — мужской, gynes — женский) характеризует состояние людей, успешно сочетающих в себе мужские и женские психологические качества. Степень маскулинности и феминности может варьироваться в зависимости от культуры того социума, в котором индивид воспитывался. Прекрасной иллюстрацией этого постулата служат результаты исследований культур разных племён антропологом Маргарет Мид.

"Кто ты — мужик или баба?.." — зловеще поинтересовался один из слушателей на концерте Элиса Купера в Огайо. Затем, по свидетельству очевидца, этот грубый сельский парень ("альманах фермера", по определению агента Альберта из "Твин Пикс"), пригрозив Куперу "винчестером", потребовал, чтобы тот перестал терзать на сцене то ли живых куриц, то ли куриные муляжи. Дело было в 70-х, поэтому реакция этого парня неудивительна. Тем более, парня с Юга.

Сегодня, после легализации и расцвета "gay-culture", после оголтелой феминизации 80-х, этот случай на концерте выглядит как забавное недоразумение. Купер, видимо, своим женским именем (Alice) ввел в заблуждение наивного ковбоя. Современный вариант Элиса Купера — Мэрилин Менсон.

Элис не был пионером в создании и эксплуатации андрогинного имиджа, его он позаимствовал у британского коллеги Дэвида Р. Джонса (известного как David Bowie), привнесшего этот имидж не только на сцену, но и в кино (не без помощи Алистера Кроули и Кеннета Энгера). Правда, надо сказать, что имидж Купера был мужественнее имиджа эстета Боуи за счет устрашающей утяжеленности и вампиричности.

Дальше — больше. В 80-х шоу-машина, перемолов живую плоть панк-рока, выплюнула на сцену целую плеяду всевозможных "новых романтиков" и "пиратов" — героев, в той или иной степени двуполых, причем не только на сцене (Марк Элмонд — экс-"Soft Cell" или Джордж Майкл — экс-"Wham!"). Boy George (Джордж О'Дауд), начавший свою карьеру в одном из лондонских gay-кафе, развлекал посетителей целой галереей женских образов: школьницы, гейши, монашки. Своего рода репетиция шоу трансвеститов Жана-Поля Готье.

Но бастион евро-американской культуры, стержнем которой, как известно, является Фаллос, был атакован не только авангардом феминизированных юношей. С "тыла" наступали далеко не женственные Грейс Джонс, Мадонна, Энни Леннокс. За ними следовали целые стада маскулинных рейв-"телок", которые сегодня стали почти нормой. Любопытно, что имиджевая и тем более социальная маскулинизация женщин остается несколько в тени, тогда как феминизированные мужчины (известные театралы, модельеры, актеры etc.) всегда на виду.

Никто, наверное, всерьез не воспринимал выходки Авроры Дюдеван, шокировавшей обывателей мужскими костюмами, сигарами, хриплым голосом и мужским именем Жорж Санд. Ей, видимо, доставляло удовольствие доминировать над женственным Альфредом де Мюссе.

Сегодня, в конце XX века, стали обыденностью, нормой мужские аксессуары и мужские костюмы в гардеробе женщин (пиджаки, брюки, ботинки "милитари", подплечники, зрительно увеличивающие ширину плеч, и т. п.), одежда и парфюмерия unisex.

Научно-технический прогресс и супер-перенаселенность урбанизированных центров заставили женщин бороться за социальные ранги, ранее традиционно бывшие мужскими. Конечно, можно вслед за Фрейдом расценивать этот феномен как пример компенсации кастрального комплекса. Но, похоже, здесь все сложнее. Сегодня феномен андрогинии стал не столько психической характеристикой человека, сколько социо-культурным фактором, и современная постмодернистская реальность, невозможная без андрогинии, тому подтверждение.

Навязывание образа андрогина со сцены или с экрана ТВ неслучайно. Возможно, это и есть "мостик", позволяющий незаметно перейти от комплиментарного восприятия образа Другого к образу Чужого (нечеловека). Другой вопрос — зачем это нужно.

Если Человек-Слон Д.Линча нам еще омерзителен, хотя и вызывает сочувствие, то андрогины, созданные Дэвидом Боуи на сцене (Зигги Стардаст) и в кино (Стармэн), странны, сияющи (glamour!) и нечеловечески красивы. И даже если мы на миг видим нечеловечность Стармэна, и этого достаточно, чтобы озарило: он не просто Другой, он — Чужой. И мы все равно ему симпатизируем. Дети, не осознающие двуполость Короля Гоблинов (фильм "Лабиринт"), находят его скорее привлекательным, чем пугающим.

Но наибольшего эффекта достигают все-таки герои не экранные, а живые. Майкл Джексон, оказывающий огромное воздействие на несформировавшееся сознание своих поклонников, имеет не просто универсальный имидж — он супер-универсален. Нестареющий подросток с нечеткой половой ориентацией, уникум, сумевший фенотипически преодолеть расовый барьер. И если негру-альбиносу Ли, герою романа В. Салливана (Бориса Виана), удается разве что соблазнять белых девчонок, то братцу из "Джексон-файв" удалось крепко "загрузить" мозги миллионам тинейджеров и взрослеющих юношей. Майкл Джексон — существо, прячущееся от враждебной среды с помощью маски-грима, перчаток, кислородных камер и пр. Он уже даже не андрогин (эту нишу с успехом освоил Prince), он — нечеловек.

Есть наживка и "для самых маленьких". В современных мультсериалах героини-девочки — отнюдь не беззащитные существа. Они действуют не только наравне с героями-мальчиками, но нередко превосходят их. Дюймовочка — изжитый анахронизм на фоне вооруженных и владеющих каратэ мультгероинь. Импринтинг безотказен. Детское сознание фиксирует несвойственные женщинам социальные роли (воина, защитника) как данность. Вероятно, в ближайшем будущем именно эти роли и будут наиболее адаптивными...

В целом процесс внедрения в массовое сознание нового, андрогинного героя происходит достаточно успешно. И "если еще вчера гетеросексуальному большинству подбрасывался примирительный тезис "Мы такие же" (Good as you! — сокр. gay), то сегодня он звучит так: "Мы не просто такие же, мы лучше вас!"



Андрогиния: биологические предпосылки и параллели

Явление генетически определенной двуполости (гермафродитизм) в природе встречается довольно часто. Сыновья-дочери Гермеса и Афродиты имеются не только среди беспозвоночных (черви, моллюски), но и среди позвоночных животных, не говоря уже о растениях. Даже у такого высокоорганизованного существа, как человек, на первых стадиях эмбриогенеза закладываются зачатки половых желез мужского (вольфов канал) и женского (мюллеров канал) пола, и только на третьей неделе развития зародыша появляются первые признаки половой дифференциации. Биохимически же человек остается двуполым всю жизнь, несмотря на генетически определяемый пол (XX или XY хромосомами), поскольку "реальный" пол будет зависеть и от соотношения половых гормонов в крови (андрогенов и эстрогенов). Случаи генетического (андрогенитальный синдром), а затем и гормонального нарушения становления пола делают явной скрытую потенциальную двуполость человека.

Изобретательная природа приберегла еще один сюрприз — инверсию (смену) пола. Инверсия пола проявляется в относительно обособленных популяциях растений или животных при дефиците особей какого-либо пола. Например, саговники — голосеменные растения — являются двудомными, т.е. дифференцированными по полам; при тотальном расселении женских или мужских особей (учитывая, что саговники часто растут на островах) часть из них меняет пол, восполняя дефицит.

Обратная сторона медали — в условиях перенаселенности экологической ниши каким-либо видом организмов происходит торможение половых реакций у самок, да и самцам (особенно низких рангов) далеко не до размножения, поскольку кормовая база в таких условиях ограничена. Отказ самок от размножения является необходимым стереотипом поведения в условиях перенаселения и наряду с другими механизмами регулирует численность особей.

Поэтому неудивительно, что женщины Рима в условиях перенаселенности отказывались от деторождения, предпочитая борьбу за власть, что в нормальных условиях является прерогативой мужчин. Это были моменты максимальной популярности "однополой любви". Хотим мы того или нет, но подобные инверсии правомерно считать адаптивным поведенческим признаком, сокращающим таким образом количество ртов. Хотя культура однополых отношений в той или иной степени характерна для большинства исторических сообществ. С некоторыми из них подобная практика сыграла злую шутку. Военные государства древности (Спарта, например) исчезали с лица земли еще и потому, что культура воспитания воинов строилась на гомосексуальных отношениях наставника и ученика; плюс бесконечные военные походы. Все это исключало возможность нормального воспроизводства.

Актуальным фактором стал сегодня и психо-физиологический сдвиг в женском сознании, являющийся одним из побочных эффектов контрацептивной культуры. Следствием этого явилось повышение устойчивости к стрессам у женщин, что дает им фору в "соревновании" с мужчинами.

В целом для современного человечества, численность которого превышает допустимые биосферой параметры (более 6 млрд. при "норме" — 0,5 млрд. человек), естественным адаптивным признаком становится инверсия пола — как фактическая (транссексуализм) и поведенчески-ролевая (гомосексуализм), так и имиджевая (трансвестизм и андрогиния). И если еще сегодня мужчины могут гордо идти по жизни, "сжимая крюк в кармане брюк" (БГ), то завтра, похоже, этого окажется мало.



Футурологические сценарии

1) Вариант, описанный в романе Урсулы Ле Гуин "Левая рука тьмы". Переселенцы с Земли, освоившие другую планету, приобрели способность, будучи андрогинными в обычном состоянии, трансформироваться на время коитуса в особей разных полов. Вероятность того, что этот сценарий может быть реализован, крайне мала.

2) Вариант, существующий в природе. У гиеновой собаки самки имеют весьма заметные органы, имитирующие гениталии самцов, тогда как органы самцов малозаметны. Самцы играют подчиненную роль, тогда как самки выполняют все основные "социальные" функции. Это кажется смешным, но современное человечество скатывается именно к этому варианту. Женщины имитируют внешний вид мужчин, активно вытесняя их из традиционно занимаемых ими социальных ниш.

3) Вариант, описанный в антиутопии Энтони Берджесса "Вожделеющее семя". Мир перенаселен; демографические чистки осуществляются путем имитации военных действий, во время которых идет "отстрел" лишних ртов. Но основной инструмент регуляции численности — отказ от размножения как у женщин, так и у мужчин. Самый адаптивный в таких условиях стереотип полового поведения — гомосексуализм. Сексуальным меньшинством становятся гетеросексуалы. По социальной лестнице невозможно подняться, имея ребенка. Размножение аморально и преследуется законом. Сценарий этот тоже близок к осуществлению. Процесс уже идет…

Философское обоснование как андрогинии в целом, так и феминизации культуры, в частности, уже имеется (Жак Деррида, феминистский пост-структурализм). Так что дело за немногим. Возможно, именно андрогиния и "спасет" мир, несмотря на то, что Небо упадет на Поднебесную, а рыбки Инь и Ян сожрут друг друга. И мир, скроенный по образцу западных модельеров от геополитики станет окончательно гомогенным, не только в расовом и этническом аспектах, но и в половом.