Развитие детей ЭСТЕР
Облачный рендеринг. Быстро и удобно
от 50 руб./час AnaRender.io
У вас – деньги. У нас – мощности. Считайте с нами!
Статьи Конспирология Кроули Элементы Геополитика Наш путь Finis Mundi Стихи

public/vtor/vtor17.txt

номер 17

“Человеческое я — это пустой фантом, созданный бессмысленной игрой пяти элементов природы”

Хоуэй-Ненг, шестой патриарх Дзэна



национальный императив

А.Дугин

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ КОНСЕРВАТИЗМ: ВЕЧНАЯ АКТУАЛЬНОСТЬ

1. Традиционный консерватизм: провал, возведенный в доблесть

У всех консерваторов есть трагическая черта — они обязательно проигрывают. Стремясь противостоять новому, которое расценивается (чаще всего весьма справедливо) как негативное, отступническое, почти предательское по отношению к вековым традициям и устоям, они обречены на то, чтобы проигрывать раз за разом все битвы, так как само время заведомо находится по ту сторону баррикад. Кажется, что сама позиция консерваторов-традиционалистов — это, в конце концов, лишь трагичная и весьма привлекательная эстетически поза, некий яркий, но заведомо обреченный жест. Более того, упорство консерваторов в приверженности старому в определенном смысле на руку и их противникам, прогрессистам, модернистам всех типов и окрасок: ведь отождествляя свой лагерь с чистым сопротивлением, с инерцией, с реакцией (в этимологическом смысле — “реакция”по латыни дословно “противодействие”), консерваторы развязывают руки всем тем, кто предлагает новаторский проект, независимо от того, каким собственно этот проект является. По определению, консерваторы препятствуют любым новшествам, любым новинкам. Проекту модернистов они противопоставляют не свой собственный проект, а полное отсутствие такового. Сущность позиции консерваторов сводится к тому, чтобы все оставить как было, как есть. Это, естественно, серьезно облегчает задачу тех, кто хочет все изменить. Ведь огромный социальный пласт, представленный консерваторами, выводится за скобки при обсуждении или реализации новых программ, заведомо отказывается от выдвижения своего собственного проекта, что серьезно увеличило бы конкуренцию и позволило бы внимательнее присмотреться к содержательной стороне того, что предлагают модернисты.

Обстоятельство фатальной обреченности традиционного консерватизма, его ненамеренное и бессознательное подыгрывание прогрессистскому лагерю давно заметили наиболее проницательные мыслители консерваторы, пытавшиеся постичь причину постоянных своих неудач. Начиная с Луи де Бональда, Жозефа де Мэстра, Доносо Кортеса и русских славянофилов, консерваторы стали задаваться вопросом, насколько сами они виноваты в собственных исторических провалах и в фатальном выигрыше революционного, противоположного им лагеря, воплощающего в себе то действие, противоречием которому, реакцией на которое и является, по сути, появление консервативного фронта. Так родились первые очертания особой версии консерватизма, которые были совокупно названы славянофилом Самариным “революционным консерватизмом”. Вначале речь шла о том, что консервативный лагерь должен быть более радикальным в своих действиях, предвосхищать выступления “нигилистов” и “ниспровергателей основ”, перенять у них радикализм и дерзость в реализации своих целей, макиавеллизм подрывных технологий. В 20-е это наиболее радикальное направление в консервативном лагере обособилось и стало называться “Консервативной Революцией”, применив к себе через Томаса Манна старый термин русского славянофила. В Германии движение так и называлось “Консервативная Революция”, в русской среде оно было известно как “евразийство”.

2. Парадоксы Консервативной Революции

Ярче и масштабнее всего Консервативная Революция как самостоятельный полюс консерватизма проявилась в Германии. Именно там сложилась целая плеяда мыслителей планетарного уровня — Освальд Шпенглер, Карл Шмитт, Эрнст Юнгер, Артур Мюллер ван ден Брук, Эрнст Никиш и т.д., которые разработали основы Консервативной Революции как самостоятельного мировоззрения, очень далеко ушедшего от привычных моделей обычного консерватизма. Сущность этой колоссальной ревизии состояла в том, чтобы полностью пересмотреть традиционную схему противостояния “сторонников перемен” и “противников перемен”, ту схему, которая в последние три столетия устойчиво формировала “правых” (=“консерваторы”) и “левых” (=“прогрессисты”). Консервативные Революционеры предложили подойти к этой проблеме совершенно иначе. Изменение неизбежно, считали они. Революции имеют под собой органические причины и не сводятся к банальному “мифу о заговоре”. Социальное движение исторически предопределено и противиться ему невозможно. Следовательно, речь должна идти не просто о “консерватизме”, но об особом “консервативном проекте”, о специфической политической, социальной, культурной и экономической динамике, о прогрессе и о модернизации, но только структура этой тенденции должна быть иной, нежели в слишком общих схемах обычных “левых”, обычных “прогрессистов”, которые — подобно консерваторам, но с обратным знаком — сплошь и рядом поддерживают перемены ради самих перемен, движение ради движения, революцию ради революции.

“Революции надо не предотвращать и подавлять, но возглавлять и подчинять своей воле”, — писал наиболее афористичный консервативный революционер Артур Мюллер ван ден Брук, основатель всего движения. Проекты модернистов должны быть дифференцированы, систематизированы, иерархизированы. Отбрасывать следует лишь чисто “нигилистические” элементы, лишь ressentiment, о котором писал Ницше, т.е. неосмысленную, слепую злобу к созидательным иерархиям и ценностным системам культуры и общества. Революционные проекты должны помещаться в исторические контексты и их органические составляющие должны приветствоваться и поощряться, — по меньшей мере, браться на вооружение. Тезис Ницше “подтолкни, что падает” должен быть взят на вооружение не разрушителями, но и созидателями, ведь рушащееся, обветшалое здание грозит погрести под обломками самое ценное — высшую идею, огненную форму, ради которой и ведется все созидание. Стены трухлявого храма, обвалившись, могут порушить алтарь. На спасение наиболее святого, наиболее существенного, наиболее центрального должны быть брошены основные силы, и если такое спасение потребует серьезной ревизии внешнего, отказа от “старых мехов” — необходимо идти и на это.

Так как сами консервативные революционеры все более отдалялись от общеконсервативной среды, они сближались и с некоторыми силами в прогрессивном, “левом” лагере. Опознав в самих себе революционный элемент, им было легко обнаружить напротив, консервативный элемент и среди радикальных революционеров. Так, постепенно выяснялось, что многим убежденным прогрессистам в существующем строе, в “старом порядке” не нравились отнюдь не сущностные, но второстепенные черты — дух бюрократии, отчуждения, стагнации. Оказывается, многих не устраивал “старый порядок” не потому что, это был “порядок”, а потому, что он был “старым”. Следовательно, против “нового порядка” он не имели никаких возражений.

Так возникло удивительное политическое движение “ни левых, ни правых”, “национал- большевиков” или сторонников “третьего пути”, где в общем фронте объединились представители лагерей, традиционно занимавших противоположные места в политическом спектре.

Законченного политического оформления эта тенденция не приобрела в силу определенных исторических обстоятельств. Но в чисто теоретической сфере — и это самое главное — были найдены удивительно емкие, свежие, парадоксальные и точные формулы, рецепты, концепции, несущие в себе огромный мировоззренческий потенциал. Даже урезанной, компромиссной и пародийной модели, скалькированной с “консервативной революции”, было достаточно, чтобы определенные политические силы пришли к власти в Италии и Германии. А прагматическое использование вождями коммунистов в России национал-большевистских конструкций обеспечило им политическую власть и идеологический контроль в течение почти ста лет на половине планеты. Более того, даже совсем разбавленные и смутные модели “третьего пути”, привитые к либеральным режимам (как это было в случае New Deal Рузвельта), давали огромный положительный эффект.

3. Безысходный спор, погубивший Последнюю Империю

Сегодня наша Родина в тяжелом кризисе. Произошла либеральная, атлантистская революция, советский режим (“старый порядок”) безвозвратно рухнул, что бы там ни говорили сегодняшние консерваторы, в роли которых — как это ни парадоксально — выступают вчерашние “революционеры”, левые”, “прогрессисты”, “коммунисты”. И снова — как всегда в истории — “сторонники перемен” несмотря на сопротивление “противников перемен” одержали верх. Конечно, многие из них — самые искренние — сами не рады такой “победе”, в жертву которой принесены великое государство, мощная экономика, развитый социальный сектор, поверхностная, но экстенсивная культура.

Но несмотря на то, что оправдались самые худшие опасения консерваторов, фатальная “перестройка” была объективно неизбежна. Советский порядок к 80-м стал “старым порядком” во всех смыслах и на всех уровнях. Он утратил динамику, он потерял внутреннюю жизнь, он одряхлел и духовно зачах. Великий проект большевиков был грандиозно воплощен, но это воплощение достигло естественных пределов. Нужна была новая волна, новая революционная встряска, новый рывок. Свежая кровь, страстный всплеск, рывок, мобилизация, усилие, потрясение.

Но с фатальной обреченностью перестроечная дискуссия вращалась лишь вокруг того, быть “новому” или “старому”, выбрать “движение вперед” или “движение назад”. При этом без каких либо серьезных оснований оба лагеря были убеждены, что “вперед” означает “к западной рыночной модели”, а назад — к “государственному социализму и брежневизму”. Консерваторы (пока еще имели для этого все возможности) не выдвинули своего особого консервативно-революционного проекта, а прогрессисты (реформаторы) внятно не пояснили своего.

Как обычно в таких случаях, проиграли все. То, что было обречено на падение, пало. Но образовавшуюся пустоту заполнили не новые строители, носители “нового порядка”, а орды червей, которые и подточили основы прежнего строения. Раковая опухоль выдала себя за спасительную вакцину. Реанимацию тяжело больного поручили кладбищенской бригаде.

И хотя сегодня нелепость былых перестроечных полемик между “реформаторами” и “консерваторами” очевидна многим, до надлежащих выводов очень далеко. Именно об этом, кстати, свидетельствует фантастическая популярность “теории заговора” в обоих политических полюсах современного российского общества. Патриоты убеждены, что за все в ответе “иудо-масонские заговорщики”, “либералы” во всем видят плоды диверсий “красно-коричневых”. Апелляции к мифу — самая простая операция в том случае, если объективный анализ грозит разрушить априорно принятую, недостаточно рефлектируемую и не осмысленную критически гипотезу, взятую как нечто само собой разумеющееся.

4. Задача: стать во главе реформ

России сегодня нужна только Консервативная Революция. По ту сторону левых и правых, модернистов и консерваторов, прогрессистов и охранителей. Мы должны не противопоставлять проект и его отсутствие, развитие и стагнацию, а внимательно приглядеться к тому, что именно одни предлагают в качестве прогресса и что именно другие требуют сохранить. Настало время дифференциации. Пошлые штампы и банальные объяснения всего и вся “теорией заговора” должны быть отброшены, преодолены. Реальность гораздо сложнее вульгарных схем.

Разве будущее бывает только рыночным? Разве открытость общества означает только открытость в отношении Запада? Разве материальный прогресс является единственным, достойным копирования и адаптации? — Так обязаны спросить мы “реформаторов”. Не только спросить, но и выдвинуть свой альтернативный футурологический проект, концепцию ”евразийского модернизма”, возможно даже, “евразийского пост-модернизма”, куда войдут альтернативные либерализму экономические доктрины (и совсем не обязательно исключительно марксизм), обращение к гигантскому пласту древних культур Востока, стратегии многомерного прогресса, “гармоничного развития человека”, а не только техносферы и информационного поля.

Разве в советском обществе все было идеально? И разве романовская Россия (еще раньше) не сама выпестовала своих могильщиков? Разве идеологический террор марксистов и культурная изоляция не сами породили нигилизм и привели к отказу от собственной социальной и культурной самобытности? — Такие вопросы зададим мы “консерваторам” (и “красным” и “белым”). Не только зададим, но и выдвинем свою евразийскую концепцию русской истории, где светлыми вехами будут индоевропейское наследие, византизм, Московское царство, Грозный, Аввакум, народники, “скифство” и национал-большевики, а негативными — униатство (греческое и малороссийское), никонианство, “европеизм”, романовщина, “кадровый” бюрократический, доктринерский материалистический советизм.

Во главе движения за радикальные перемены должны встать ревнители святой древности — не сторонники гадкого вчера, которое было не многим лучше постылого сегодня, а носители великой памяти о золотом веке, о Святом Царстве, об идеальной Родине, об особом полуматериальном, полудуховном континенте — Континенте Русь.

Именно консервативные революционеры обязаны возглавить реформы. Возглавить, а не свернуть. Начать, а не закончить. Мы все еще тонем в ветхости, задыхаемся под невыносимым бременем отжившего. Это не вечный, коренный, исконный света, Свет Истока. Это надоедливо-привязчивое, свинцовое мерцания вчерашней дегенерации, старых ошибок, давнишних провалов, не изжитых заблуждений.

Алтарь святее стен. Сущность важнее внешних форм.

Место настоящего консерватора в первых рядах модернистов.


жить рискуя
Жан-Марк Вивенза

ФУТУРИЗМ И ПОЛИТИКА
(эссе о Маринетти)

Жан Марк Вивенза — современный французский философ, политик, музыкант (классик “брюитизма”, “европейского шумового террора”, играл вместе с группами “Лайбах”, “Энтштурценте Нойбаутен”, “Соль Инвиктус”). Вивенза считает себя “последним футуристом”. В это эстетическое течение его посвятил лично Энцо Бенедетто, один из отцов-основателей футуризма. Эта статья любезно предоставлена автором специально для номера “Вторжения” в газете “Завтра”.

Маринетти, его доктрина воплотились в единственное слово: Футуризм. Есть ли сегодня слово, которое было бы понятно меньше, чем слово “футуризм”?

По словам Г.Листа футуризм есть “тотальная эпифания желания. Быть сторонником будущего (футуризма) означает быть на стороне всегда возможного против гарантированного, на стороне надежды и проекта против реальности, на стороне желаемого против уже наличествующего. Футуризм есть последнее основание революционной мысли всех эпох. Быть на стороне будущего — это интимный двигатель всякой революционной веры”.

Жизненный порыв этого страстного динамизма наполняет не только все тексты Маринетти, но и лежит в основе манифеста футуристов, опубликованного в 1909 году, как краеугольный камень всего этого направления.

“Слово “футуризм” несет в себе всеобъемлющую формулу обновления: оно, означая собой одновременно гигиену и возбуждение, упрощает сомнения, уничтожает скептицизм и охватывает все усилия в глобальной экзальтации. Все носители новаторского духа встретятся под знаменами Футуризма, поскольку он утверждает необходимость постоянного движения вперед и потому, что он предлагает разрушить все мосты, проложенные к трусости. Итальянский футуризм создал множество версий футуризма в зависимости от среды. Каждая среда обладает специфической привязанностью к прошлому, и эту привязанность следует разрушать безжалостно!” (Маринетти, Рим, 1920).

Наследник Сореля

Сразу же после создания движения футуристов, Маринетти, который стоял во главе, немедленно сформулировал его политическую ориентацию. Уже в 1909 году он призывает “избирателей футуристов” противостоять католическим силам и всем “политическим старикам, не способным конкретизировать программу гордости и энергии национальной экспансии”.

Одновременно с этим фраза из его Манифеста: “Мы хотим восславить разрушительный жест анархистов” принесла ему симпатии радикально левых кругов, которые были связаны с футуристами Карра, Лучини и Томмеи. Эти отношения воплотились в 1910 году в публикации манифеста “Наши общие враги”, который Маринетти опубликовал в миланском анархистском журнале “Демолицьоне” (“Уничтожение”). Маринетти призывает анархо-синдикалистские группы присоединиться к нему, чтобы образовать единый фронт борьбы против всего культурно и политически “старого”. “Вы ясно ощущаете гигантский груз социальной машины, которая вас давит, этой катапульты глухого эгоизма, несправедливой жестокости, ненасытного гражданского людоедства (...) О братья, мы с вами одна и та же армия, безнадежно заблудившаяся в чудовищном лесу вселенной, и у нас с вами общий враг!”

Спустя несколько месяцев в ходе своей знаменитой конференции о “необходимости и красоте Насилия”, Маринетти показывает себя наследником Сореля и итальянского Рисорджименто:

“Насилие это юность народов! Только с помощью насилия можно прийти к идее справедливости. Эту идею справедливости, следует утвердить не в ее фаталистическом, нынешнем понимании, как “право сильнейшего”, а как гигиеническую идею “права наиболее храброго и наиболее незаинтересованного”, т.е. как принцип Героизма. Обожаемые звезды и зенитные идеалы Италии взывают: воинственный патриотизм, революция, ежедневный героизм.”

Это приводит его в сентябре к вступлению в итальянскую ассоциацию авангарда, первую ячейку политического итальянского национализма.

В 1911 году националисты и футуристы часто сталкиваются в уличных баталиях с социалистами и анархистами. Клич националистов и футуристов — знаменитый лозунг Маринетти:”Слово “Италия” должно блистать намного ярче слова “свобода”!

В 1918 году, когда наконец создается журнал “Футуристический Рим” с подзаголовком “журнал политической партии футуристов”, программа этой партии определяет новое движение как “национал-революционное”.

Со штурмовыми фашами

Наиболее новый аспект программы заключается в ее радикальных социальных пунктах: “поддержать синдикалистские требования восьмичасового рабочего дня, коллективные трудовые соглашения, право на забастовку, свободу собраний, организаций и прессы для рабочего класса”. Программа требует также национализации латифундий, социализации земли и земельных наделов для ветеранов войны. Италия должна быть индустриализованной, и не отрицая определенной роли капитала, футуристы считают, что он должен выполнять социальную функцию, и настаивают на национализации месторождений. Следует отметить также характерный для латинян радикальный антифеминизм, одновременно с требованием одинаковых зарплат для женщин.

Яростно выступая против монархии и либерального государства, футуризм постоянно взывает к юношеству и техническому скачку, описывая в смелых терминах новую “Национальную и Воинственную Республику”.

Эта программа объясняет, почему футуристическое движение вместе с националистами и интервенционистами в 1919 году в Милане организуют “штурмовые фаши” по инициативе Бенито Муссолини, будущего Дуче Италии.

Маринетти, чья идеология полна ссылками на Сореля и Ницше, синтезирует свою философию в аллегорическом романе “Мафарка, футурист”. Этот гимн утверждает созидательную природу воли, этот призыв к страсти и динамизму настаивает, что только постоянное напряжение жизненного порыва и радости может обеспечить континуальность и полноту Бытия, поскольку для Маринетти, как и для Ницше, “волевой дух” есть оправдание и обещание “вечного возвращения”.

О лиризме

В выдержке из футуристской речи Мафарки, Маринетти далеко отходит от лексики своих манифестов, с центральной темой механизации и промышленной мощи. Здесь он высказывает сущность своей глубинной философской мысли:

“Наш дух, который есть высшее проявление организованной жизненной материи, сопровождает эту материю во всех ее трансформациях, сохраняя в новых формах ощущения ее прошлого, тонкие вибрации ее энергии, существовавшие когда-то... Божественность и индивидуальная непрерывность волевого и могущественного духа — вот что надо экстериоризировать, чтобы изменить мир! Вот единственная религия!”


антифашистский лекторий
Тимофей Васильев

УРОКИ АУШВИЦА

Мартин Ниемоллер, бывший заключенный нацистского концлагеря, описал глубины человеческой психологии на своем собственном примере из лагерной жизни.

“Вначале они пришли за коммунистами, и я не выступал, так как не был коммунистом. Потом они пришли за евреями, и я снова не выступал, потому что не был евреем. Затем они пришли за католиками, но я снова не выступал, так как католиком не был. Наконец, они пришли за мной, и никто не выступил, так как никого не осталось”.

Когда наступил 1984 западные интеллигенты радовались, что темное пророчество Джорджа Орвелла из одноименного романа не сбылось. Тоталитаризм не подчинил себе мир. Ни на Востоке , ни на Западе нет больше Министерства Правды и Министерства Любви. Но эйфория по поводу конца привычных форм тоталитарного общества отвлекла внимание от новых его проявлений. На сей раз от тоталитаризма либерального.

Современное общество западного образца — это империя симулякров, царство экранных подделок, торжество маркетинговых муляжей, надежно упрятавших бытие под своей фосфорисцентной оберткой, изгнавших пульс жизни на далекую периферию. Это либеральное общество — общество “конца истории” — тоже тоталитарно, но только иначе — более коварно, более тонко, более всепроникающе.

Освенцим и ГУЛАГ просто поменяли свои фасады. На их стенах вместо суровых и откровенных лозунгов заулыбались дядюшки Скруджи и Микки Маусы. Заключенных стали кормить гамбургерами из напичканного гормонами мяса однодневных кур, раздувающихся от химикатов до объема полноценного петуха на мондиалистских птицефабриках.

Многие не знают, что термин “Большая семерка” был выработан в 1974 году в недрах ЦРУ, которым руководил тогда Джордж Буш. Речь шла о создании теневого “мирового правительства”. После кувейтского кризиса об этом оповестили все остальное человечество, и термины “новый мировой порядок”, “большая семерка”, “мировое правительство” и т.д. замелькали на первых полосах газет, затрещали в устах телеведущих.

Современный “большой брат” не носит гитлеровских или хусейновских усов, не курит сталинскую трубку, отказался от зеленой кепки председателя Мао. Он “без галстука”, играет на саксофоне (и бирже), галантно пользует эмансипированных секретарш. Но он здесь. Он смотрит на нас с каждой рекламной вывески, грозит или улыбается в клипах, навязчиво и нечленораздельно вторгается банальными мотивчиками лживо жизнерадостной эстрады.

СС и чекисты заменены на налоговых инспекторов, на бухгалтеров и риэлтеров, на работников СМИ и “теле-пандитов”, обслуживающих “прекрасный новый мир”. Орвелл не сбылся, но на глазах сбывается Хаксли и его версия либеральной антиутопии.

Большая семерка — это семь глав апокалиптического дракона. “Новый мировой порядок” — блистающий ложным светом режим антихриста.

Кто-то звонит в дверь. Пока ищут “красно-коричневых”. Слава Богу, не за мной.

Теперь ведется поиск экстремистов и радикалов. И к ним я тоже не отношусь.

Вот, мягкая облава на политически некорректных. Хорошо, что я стараюсь выбирать выражения и не приводить сомнительных примеров из истории.

Снова звонок. Вас беспокоит “новый мировой порядок”.

— “Вы обязаны пройти профилактическое опечатывание лба и руки. Не волнуйтесь, это простая формальность. Теперь Вы легко и удобно сможете покупать продукты во всех столичных супермаркетах и оплачивать телефон, воду и Интернет, просто касаясь пальцами банкомата. Кроме того, Вам гарантируется беспрепятстсвенный выезд во все страны, население которых уже опечатано.”

И когда вас озарит ужасная догадка, вы судорожно оглянетесь вокруг, ища поддержки, утешения, опоры, сочувствия, вы увидите лишь мертвый глаз телекамеры.

Остальных уже взяли.

Это пришли за тобой.