МОБИЛИЗАЦИЯ НЕОБХОДИМА ТЕБЕ


Алексей Цветков

Юбилей

После восстания 1848-ого префект полиции Османн приказал расширить парижские улочки и превратить их в бульвары, чтобы труднее было строить баррикады, но булыжники, которыми вымостили бульвары, стали в 68-ом идеальным материалом для новых баррикад, камни выковыривали отвертками и пневматическими дрелями.

“Студенческая революция” 68-ого опровергла все классические схемы, ее главной силой были отнюдь не “униженные и оскорбленные”, а вполне благополучное поколение, дети послевоенного бэби-бума, “революция” случилась не во время экономического спада, но в момент пятипроцентного экономического роста и торговой экспансии Франции в соседние страны.

Много неправды сказано и о причинах выступлений. Пущенный желтой прессой миф о том, что студенты захватили университет в Нантере, протестуя против строгих правил в общежитиях, далек от реальности. В университете, начиная с января, часть студентов и многие преподаватели марксисты, старались полулегально ввести параллельное обучение, под видом факультативов и встреч они обсуждали разные аспекты демонтажа современной системы капитализма. Университетский городок был полон полицейских стукачей и не дремлющие власти попытались нелегальные курсы закрыть. В знак протеста студенческие союзы призвали своих сторонников к прямому действию. Их лидера Кон-Бендита и его товарищей обвинили в хулиганских действиях.

А на следующий день, 5 мая, ночные улицы Парижа осветились кострами из пылающих полицейских машин и покрылись баррикадами, это были первые баррикады со времен 44-ого года, когда французы выступили против немецкой оккупации. 6-ого мая те, кого полиция посчитала зачинщиками, оказались в тюрьмах. В тот же день шестидесятитысячная колонна студентов окружила университет, захваченный Кон-Бендитом и официально “закрытый” министром образования Аленом Пейрефитом. Первая масштабная ночь баррикад. Восемьсот тяжело раненых и тысячи отравленных газом. Студенты столкнулись уже не с уличной полицией, а с “ротами республиканской безопасности (CRS), французским ОМОНом, впервые испытанном в 1947-ом против бастующих рабочих и с тех пор используемом только против “внутреннего врага”.

К местам уличных боев не допускали даже Красный Крест, но благодаря независимой радиостанции “Франс-Интер”, ведущей прямую трансляцию с улиц, нам известна хроника событий и беспрецедентная жестокость CRS. Облака газа покрыли целые районы вокруг Латинского Квартала, студентов арестовывали даже в больницах, куда их увозили немногочисленные кареты скорой помощи. Символом этой ночи стала девушка, ослепшая от слезоточивого газа. Метафора майского восстания. Завравшееся и заворовавшееся буржуазное государство пыталось ослепить своих детей, не выдерживая их обвиняющего взгляда, пыталось отравить их нервно-паралитическим газом Си-Эс. С тех пор французские интеллектуалы называют политическую систему капитализма “нервно-паралитической”. Журналистов удивила массовая солидарность парижан со студентами, они бросали помои из окон в CRSов, аплодировали восставшим с балконов, подкармливали баррикадников. Экстренный опрос показал, что 80 % населения страны поддерживает “хулиганов”.

Ночи баррикад повторялись каждые 2-3 дня в течение месяца, 10 мая к студентам присоединились лицеисты, подросток, спасавшийся от “копов”, прыгнул в сену и утонул, на улице Гей-Люссака арестовано 1500 человек. Самым модным поступком весны стало — привести свое авто для строительства баррикады.

Настали дни, концентрирующие в себе десятилетия. 13 мая началась тотальная национальная стачка солидарности со студентами, которая быстро вышла из под контроля и испугала своим размахом лидеров официальных профсоюзов. Для начала работу бросили 10 миллионов человек. Это была не просто всеобщая забастовка, но захват рабочими своих предприятий. “Рено”, “Ситроен”, судоверфи, больницы. Под лозунгом “Права не дают — их берут!” страна покрылась сетью рабочих комитетов, которые решительно устанавливали на контролируемых территориях новую народную власть, в частности, изгнав из сферы сбыта посредников, удалось снизить цены на 35-40 процентов. Телевизионщики бастовали под лозунгом “Освободим новости от цензуры!” и не разрешили президенту выступить на ТV, пришлось обращаться к народу по радио. 24-ого мая, после месяца революции, президентская речь показалась людям такой невнятной и бессодержательной, что 25-ого Париж опять покрылся баррикадами.

С этого дня начались настоящие “военные действия“, продолжавшиеся до середины июня. На некоторых заводах захваченных рабочими боссов приходилось освобождать как заложников.

Не отставала от трудящихся и французская, традиционно левая, интеллигенция. Артисты, поэты и художники выступали в огромных цехах бастующих авто-гигантов, группа литераторов и плакатистов заняла особняк общества писателей и делала там плакаты, до трехсот вариантов в день . Особенно всем запомнился коллаж : человеческие руки, головы, глаза с ценниками, выставленные на продажу в мясной лавке рыночной системы. Социальная и культурная революции контролировались координационным центром в захваченном театре “Одеон“. Медики на мотоциклах с красными флагами оказывали помощь раненым.

К июню забастовка парализовала Францию. Президент не мог дозвониться в Германию, потому что бастовали телефонщики. — Но я же президент — кричал Де Голль в трубку. — Забастовка не делает исключений — спокойно ответил ему дежурный по станции. Бастовали службы гостиниц, король Иордании Хусейн, прибывший на каннский фестиваль, не смог найти себе ночлега, да и сам каннский фестиваль прекратился. Ультралевые предложили сжечь центральную фондовую биржу, чтобы “вырвать у капитализма его сердце”, но в этом не было нужды — биржа тоже не работала.

“Законность и правопорядок” вернулись во Францию благодаря двум вещам — жестокости карательных операций и продажности чиновников от оппозиции, которые согласились на компромисс с правительством после переговоров на улице Гренель. Как обычно, поддержал режим и Международный Валютный Фонд, выделив 300 млн. фунтов-стерлингов на “локализацию последствий”. Однако, это была уже совсем другая Франция и , вообще, другая Европа, похожие события прокатились в те дни почти по всем западноевропейским столицам.

Парадокс, но все, что есть человеческого в западном обществе, все, что прославляют сегодня наши либералы и адепты капиталистического эксперимента — социальные гарантии, гибкая система амортизации конфликтов, альтернатива образа жизни, право интеллектуалов на открытую критику и проч., все это заслуга отнюдь не парламентариев и банкиров, это заслуга тех, кто восстал в 68-ом как раз против нивелирующей личность буржуазной цивилизации. Если кто-то, ничего не понимая в истории Европы, заявляет сегодня “там люби живут неплохо”, мы должны помнить, они живут неплохо потому что они боролись.

Сартр, раздававший в те дни листовки в рабочих кварталах, вспоминает об одном своем знакомом. Он был крайне аполитичен и его полиция избила случайно, с кем-то перепутав, на следующий день он привез свою машину на баррикады и выковыривал булыжник отверткой. Еще через неделю он запросто судил о Мао и Бакунине. Подобно этому сартровскому персонажу, тысячи людей в Европе были мобилизованы протестом, привлечены к социальной деятельности, разбужены для десятков гражданских инициатив.

Революция не достигла своих великих целей, но все же смогла внедрить в жизнь кое-что из программы-минимум. Без бунтарей 68-ого не было бы всего того, что так нравится в Западе нашим просвещенным либералам. Наконец, без “великой забастовки и великого карнавала 68-ого” не было бы Адама Парфри и Хаким Бея, Тони Негри и Жиля Делеза, короче говоря, не было бы той блестящей традиции глобальной критики, которую мы воспринимаем как идейно и стилистически родственную.