АРКТОГЕЯ  
ВТОРЖЕНИЕ
МИЛЫЙ_АНГЕЛ
ЭЛЕМЕНТЫ
КНИГИ
  ЕВРАЗИЯ  


СОДЕРЖАНИЕ

Введение
АПОКАЛИПСИС ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС

Мы и Миллениум
Парадигма Конца

Часть первая
НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ

Абсолют Византизма
Грани Великой Мечты
Катехон и Революция
Россия может быть или Великой или никакой
Революционный Консерватизм: вечная актуальность
Великий Проект
Модернизация без вестернизации
Парадоксы Воли или малый народ Евразии
Асимметрия
Царский крестьянский труд
Карл Шмитт: пять уроков для России
Стихии, Ракеты и Партизаны
Война наша Мать
Возрождение Кшатриев
Красная Мать Земля
Солнечные Псы России
Русская Любовь
Русская Вещь
Тезисы о Русском Патриотизме
Родина-Смерть
Без наркотиков
Русский Маршрут

Часть вторая
СОЦИАЛЬНАЯ ИДЕЯ

Загадка Социализма
Экономика против Экономики
Заговор экономистов
Теоретические источники Нового Социализма
Капитализм: индивидуальное и общественное
Дух Постмодерна и Новый Финансовый Порядок
Ги Дебор мертв. Спектакль продолжается
Медиакратия против реальности
Деньги
Органическая Демократия
Демократия против Системы
Тамплиеры Пролетариата
Террор против Демиурга
Пентаграмма
Метафизика Национал-Большевизма
«В комиссарах дух самодержавья»
«Мне кажется, что губернатор все еще жив…»
Иосиф Сталин: Великое «ДА» Бытия
Апология антифашизма
Просто Большевизм
Тонкий Хлад Революции

Часть третья
РЕЛИГИОЗНАЯ ИДЕЯ

Мы церковь последних времен
«Яко не исполнилось число звериное…»
Евразийство и Староверие
«Кадровые»
«Сторож: сколько ночи?»
Такое сладкое «Нет»…
Возвращение бегунов
На боевом Великом Посту
Бесоборческий Подвиг
Мертвая жизнь







КНИГИ И ТЕКСТЫ А.ДУГИНА


НОВЫЕ ТЕСТЫ И СТАТЬИ

ПУТИ АБСОЛЮТА

КОНСПИРОЛОГИЯ

ГИПЕРБОРЕЙСКАЯ ТЕОРИЯ

КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ЦЕЛИ И ЗАДАЧИ РЕВОЛЮЦИИ

МИСТЕРИИ ЕВРАЗИИ

МЕТАФИЗИКА БЛАГОЙ ВЕСТИ

ТАМПЛИЕРЫ ПРОЛЕТАРИАТА

ОСНОВЫ ГЕОПОЛИТИКИ















 

FAQ АРКТОГЕИ

ФОРУМ

Ресурсы
МЕТАФИЗИКА

Персоналии
Рене Генон
Юлиус Эвола
Герман Вирт
Жан Парвулеско

Пишите нам:
webmaster@dugin.ru

dugin@dugin.ru

Заказы книг по почте:
s_melentev@hotmail.com

Директор Арктогеи:
olisava@mail.ru




visitors since 01.07.1999

Rambler's Top100 Service

АЛЕКСАНДР ДУГИН

РУССКАЯ ВЕЩЬ

2001


«СТОРОЖ: СКОЛЬКО НОЧИ?»

«Вы умерли, святые грады,

без фимиама и лампады

до нестареющих пролетий,

Плачь, русская земля, на свете

Злосчастней нет твоих сынов,

И адамантовый засов

У врат лечебницы небесной

Для них задвинут в срок безвестный.»

Н. Клюев (Разруха)

«Ответ инокини Евстомии можаевцу Федулычу»

Я не буду вводить вас в заблуждение, я этого произведе ния не читал. Знаком с ним только по научному описанию фонда одного старообрядческого толка — «страннического согласия» или «бегунов». Но мне кажется, что само название настолько выразительно и глубоко, настолько в нем обнажена метафизика русского языка и тайного русского быта, что сердцу нашему говорит оно больше любых догматических и философских трактатов, написанных мужами учеными и сведущими. Достоверно известно, что инокиня Евстомия, принадлежащая странническому согласию, наша современница, равно как и Федулыч. Оба они относятся к бегунам, самому крайнему (наряду с нетовцами) направлению в беспоповском старообрядче стве. Эта скупо описанная в научной диссертации тетрадка не дает мне покоя. Преследует воображение. В наше время наряду с омерзительным телевизором и скотоподобными чиновниками, политиками, бизнесменами, туристами и молодыми людьми со стертым взглядом и атрофированны ми мыслями, где-то в стороне бьется странный пульс давно забытой национальной святости. Где-то спасается можаевец Федулыч, осиянный тканью национальной истины, ушедшей три столетия тому назад в безвозвратный побег из центра на периферию, за край изведанного, в поисках родной Родины, нашей с вами, мучительной, жгучей Родины, покинувшей «тесные» пределы извратившегося мира, бежавшей в чудный ужас «просторной» пустыни. И пишет Федулычу инокиня, монашенка с загадочным именем «Евстомия». Трудно сказать, свято или грешно живет она, правыми или неправыми путями стяжает небесную отчизну. Какое значение имеет здесь личность?! Имя сверкает в таежном, измученном ветрами, осыпанным ослепительно белым (как манна) снегом, — такого снега нет нигде, кроме Руси, — странном, вопросительном краю, вдали от столиц и райцентров, может быть, в Сибири, может, в северных земля, в болотах Коми, в до сих пор не разоренных истовыми «кадровыми» скитах. Как в Средневековье верили в «царство пресвитера Иоанна», расположенное где-то в волшебных просторах Востока, я верю в тайную Русь, в землю инокини Евстомии, в принадлежащие ей и ее душе кусок земли, кусок неба и воздуха, где беспрепятственно можно подниматься в трудной и жаркой молитве по лествице стихий.

А на другом конце вселенной ждет (или не ждет) ее ответа и так уже многое понявший (не из слов, а из опыта) можаевец, готовый обстоятельно и неспешно обсудить со скрытниками новую весть, дошедшую из далекого уголка духовного русского континента. Внимательно всматривает ся Федулыч в «Ответ». Разглаживает школьную тетрадь. Разглядывает восьмиконечный крест, писанный по-старинному полууставом текст. Одобрительно кивает, когда видит знакомые необходимые слова — «расчлененный антихрист», «последние времена», «умственный волк», «статейники»… Возможно, были упомянуты в «Ответе» и «ваучеры», которые, по мнению многих странников, являются самой новейшей разновидностью «дьяволовых бумаг»…

Даже не так важно, что именно содержала тетрадка, которую я, конечно, попытаюсь отыскать. Но главную мысль послания я уже понял. Из самого названия. Федулыч, наверное, тоже.

«Куды итить?»

Бегуны — как никто другой даже в радикальных беспоповских толках — поднимают главный вопрос раскола — вопрос о «духовном или расчлененном антихристе» и о «полноте и широте его власти в последние времена». Трагичнее и страшнее других воспринимают они порчу, пришедшую на Русь вместе с никоновской справой, и особенно с западническим гадом Петром. Его большинство бегунов отождеств ляют с антихристом или с его наиболее мерзким воплощением. Святая Русь кончилась. От страны, народа и государства отдалилась «святая часть», Церковь Небесная. Поля бытия отныне засеяны антихристовыми всходами, повсюду лютуют «кадровые», князь мира сего метит сатанинскими знаками вещи и деньги. Бегуны, последователи инока Евфимия, решили пойти по самым крайним путям: раз Русь из Святой стала проклятою, то надо отречься от нее.

Но «куда идти, когда идти больше некуда?» — отчаянный вопрос Мармеладова у Достоевского, заданный, правда, по несколько иному поводу. Или просто: «Куды итить?» — еще более страшный и бегунский по духу вопрос в рассказе Мамлеева «Человек с лошадиным бегом». Не на Запад же, откуда и пришел на Русь сатана, и не на басурманский Восток… Идти остается внутрь, вглубь, в погоне за ушедшей, удалившейся страной, в подводные озерные пространства Китежа, в лежащее за самым последним пределом, такое манящее, такое пронзительное, такое русское Беловодье…

Основная проблема раскола состоит не в вопросе о спасении, но в вопросе о предпосылках спасения, в вопросе о Церкви, о том отвоеванном у мира сего островке, где спасение еще возможно, тогда как в иных местах двери, ведущие вверх, прочно закрыты и не поддаются, даже несмотря на отчаянное личное усердие ревностных стяжателей святости.

Когда старообрядцев укоряют в их сходстве с протестан тами, они (совершенно обоснованно) отвечают: «протестан ты отрицают иерархию, мы же не отрицаем ее, и либо — как поповцы — ее имеем, либо — как беспоповцы — скорбим об ее отсутствии». «Скорбим об ее отсутствии». Ключевая формула национальной души. Скорбь об отсутствии вменяется за присутствие. Или еще радикальнее: скорбь об отсутствии и есть тот тайный инструмент, который утверждает и подтверждает достоинство и природу исчезнувшего, свидетельствует о том, что было когда-то имманентным, но удалилось, отошло, прекратило присутствовать в нашем мире. И все те, кто не заметил и этого, остались глухи к этой катастрофе, не помазались горьким миром жуткой воющей скорби, просто не имеют права рассуждать о делах духа и путях спасения. Слова их вменяются им в «неслова», а дела их — «как небывшие». Всей силой скорби и могуществом отчаяния скрепляются клятвы древнего «собора бегунов», отлучившего внешнюю Россию от внутренней Церкви по причине ее легковесного и дерзновенно небрежительного отношения к антихристу и обширности его распространения.


Великий объект скорби

Бегуны считали неизлечимой заразой все бумаги и документы, исходящие от духовно исказившейся государствен ности, от учреждений последышей Петра, не говоря уже о клеймах Запада. Самые радикальные странники счищали заводские печати с простейших инструментов, таких как пилы и топоры, которыми строили свои жалкие скиты, затерянные в сибирских лесах и пошехонских болотах. Часть странников—«согласие безденежников» — считала смертным грехом даже прикосновение к деньгам. Трудно сказать, как они могли существовать без документов, паспортов, денег, билетов, предметов первой необходимости… Но более двухсот лет и при Романовых и при большевиках не истощалась тайная жила духовного призвания, не оскудевала «бегствующая церковь» самых радикальных и глубоких из русских людей, самых преданных нашей национальной святости, самых ортодоксальных и несгибаемых сынов своего народа, самых истовых и чувствительных к главному вопросу апокалипсиса — к вопросу о Церкви Христовой в последние времена и о ее враге, антихристе.

Ненавидя деньги, бегуны абсолютизировали труд. Даже бесполезный. Один бегунский наставник советовал иноку: «если нет дела, строй стену и ломай ее, потом снова строй; безделие — грех, спокойное самочувствие, праздность — дорога в ад».

Бегуны отрицали, как и федосеевцы, брак, считая, что в апокалипсическую эпоху ужас богооставленности несовместим с плотскими наслаждениями. Не порицая православ ное отношение к браку как к таинству, бегуны считали, что все закончилось вместе с расколом, и отныне о браке следует лишь «скорбеть».

Осталось только «крещение», последнее таинство страннического согласа, даваемое только тем, кто принял обет полного ухода от мира и решился до конца жизни следовать тяжелейшим путем бегунов.

Все остальное — объект великой скорби.

В учении бегунов все положительное, все ортодоксаль ное, все свято-русское, включая государственность, благочестивого царя, священническую иерархию, православные таинства — удалилось в особое измерение, параллельное нашему обычному миру, где, напротив, святость иссякла, а на место чистоты воссела груда извращения, душащая масса «духовного антихриста». Вся реальность — а для настоящего русского человека, православного человека ей является только церковная, воцерковленная реальность — расположе на отныне за плотной завесой скорби. В этом бегуны сближаются с нетовцами, представителями другого радикально го беспоповского согласия. Причем нетовцы неоднородны: есть поющие нетовцы, сохранившие церковные службы, а есть самая радикальная «глухая нетовщина» или «воздыханцы», считающие, что с расколом исчезло все, закрыты все пути спасения, что даже сама Церковь «на небо ушла», и что русским людям остается только бессловесно и горько «воздыхать». Но какое колоссальное, невместимое в слова богословское содержание заключено в этих воздыханиях ! В этом напитанном бесконечной скорбью священнобезмолвии глухой нетовщины… Насколько нагружено оно смыслом и духом… Как выразительна, содержательна и утвердительна его безгласая бездна…

Бегуны и нетовцы создали метафизику национальной скорби, выстроили подлинную иерархию между видимым утверждением и утверждением истинным. Видимое, поверхностное утверждение скрывает под собой ложь и извращение. Поэтому нет ему доверия, нет ему веры. Благие слова, дела, чины и обряды обесславлены, обессловлены, отъяты антихристом, приручены и подделаны, похищены и подменены. Их святое нетленное содержание по тонким спиралям укрылось в параллельном мире, в китежском мерцающем полубытии, в недоступном Беловодье. И путь туда — скорбь и отсутствие, молчание, дикий труд, постоянное бегство, радикальное отрицание, смертельный пост.

Красная подушка

Говорят — хотя, может быть, это наветы — у странников была одна радость. Красная подушка. В скитах в тяжелый миг бытия страннику объявляли: «в такой-то и такой-то день это случится». С безмерной радостью ждал назначенной даты избранник. Тогда к положенному на одре христианину приближалась небольшая делегация исполнителей — иногда во главе с наставником — и красной подушкой закрывала возможность и далее вдыхать пропитанный парами антихриста воздух. Это называлось — «принять красную смерть». Прямой путь в Беловодье, купание на дне Свтелоярского озера, желанное, чудесное обретение Вечной Руси. Последнее путешествие в Москву. Как в настоящий Третий Рим.

Савва Дугин

Совсем недавно я узнал о житии моего далекого предка, приходского священника Саввы Дугина. Он был сторонником Дашкова и ратовал за восстановление патриаршества на Руси. Видимо, как и многие последователи Дашкова, он был криптостаровером. Он писал так называемые «дугинские тетрадки» или «дугинские листки», в которых страстно бичевал западнические порядки Анны Иоановны, смертельно проклинал засилье на Руси иностранцев, диктатуру помещиков, бар, капиталистов и дворцовой романовской холуйщины. Скоро попал он в руки тайной канцелярии, был этапирован в омерзительный русскому сердцу Санкт-Петер бург, куда долгое время даже вход людям в национальном платье был строго воспрещен, долго мучился в застенках, а потом сложил голову на плахе. Еще один мученик Святой Руси среди многих, многих, многих. Еще одно русское сердце, помнящее о Светлом Граде, о великом просторе, об истинной Вере и истинной Церкви богоносных отцов, о громовой и грозной национально утверждающей поступи Стоглавого Собора, о Белом Клобуке…

Это было двести лет тому назад. А раскол триста лет. Но все будто сейчас. Будто получаешь новый ответ от братии и, скорбя и негодуя, узнаешь подробности о мытарствах протопопа, его детей, о Лазаре и Епифании, о жестокой судьбе боярыни Морозовой, о взятии Соловков, о новых сибирских и нижегородских гарях… Будто это ты находишься в гнилых влажных застенках Санкт-Петербурга (я явственно чувствую этот холод от стен, вонь истлевающего, ветшающего платья, вижу в полумраке мокриц на стенах, слышу глухо ленивую поступь тюремщиков, утомительно ноют гноящиеся раны…) Потом снова гонения при Николае Первом, разгром Керженца, этапы, жандармы, занесенные вьюгами полустанки, и повсюду безразличие чиновниче ства, повсюду гнетущее дыхание духовного антихриста. И лишь бредущий с тобой рядом ревнитель древлего благочестия на память читает из Исайи: «Ко мне зови от Сеира: стрегите забрала» — «Кричат мне с Сеира: сторож! сколько ночи? Сторож! сколько ночи?» — «Сторож отвечает: приближается утро, но еще ночь».

О наших «фантазиях»

Прошлое никуда не исчезает. Оно остается в бытии. Давит и радует темным весом своим. И во все времена есть посланцы этого живого, реального прошлого, которое и есть тайна настоящего, но вместе с тем и неразвернутая ткань будущего, которое тоже уже случилось, уже произошло, уже сбылось. В ангельском и восторженном, торжественном, восхищенном дворце бытия. Святая Русь выше времени, ее разговор, ее ответы и вопросы, ее щиты и книги, ее пение и ее тоска, ее просторная радость и душная святость ее никуда не ушли. Они рядом с нами, в нас. Как кровь предков, как помыслы их, как их недожитые духовные искания и недовыстраданные печали.

И как столетия назад пишет инокиня Евстомия послания свои духовному можаевцу. И весит над нами тяжестью родного духа неизжитая, нерешенная, недодуманная, недоведенная до конца «проблема раскола», красная подушка невместимого вопроса, бегунское тревожное эсхатологическое богословие скорби об отсутствии Правды, вменяемой за саму Правду. Или почти вменяемой?

Русь должна дать свой последний бой. Красная кровь Родины хлещет нас батогами памяти, жжет лучами будущего века, распинает на русском рябиновом кресте.

Вопросы России должны решаться под непосредственном окормлением патриархов страннического согласия, на соборе глухой нетовщины, в присутствии попов беловодского поставления из потаенных сибирских скитов.

Никогда истина не лежит на поверхности, никогда не выступает в покрывале светских анекдотов и само собой разумеющихся банальных сплетен из «кадровых» очередей. Никто не найдет пути, если страстно, мучительно, до боли, до воя, до эпилептического припадка не возжаждет его…

В глубь, в ночь, в скорбь должны смело идти мы в поиске нашей судьбы, нашего «духовного ответа», в обратном направлении времен, обернув умственный Иордан вспять.

Ключи к Китежу — не на бирже и не в банке, не на университетской кафедре, не в квадратных черепах кадровых щелкоперов-аналитиков. Они у Федулыча и у Евстомии, у нетовских наставников, у дырмоляев, филипповцев, рябиновцев и мельхиседеков. У настоящих русских людей.

Пора заканчивать с заморской нечистью, с подражанием заграничным выродкам, со всеми глупо и преступно, некритически, заимствованными повадками, навыками, методиками.

Мы должны учредить культ Руси, умолить ее вернуться из бегов, скитов и пустынь, из скрытничества, от ее потайной, уединенной скорби на окраине мира… Мы должны отдать власть над нами не жадным и подлым отщепенцам, ни в грош не ставящих ни нас, ни нашу кровь, ни наш дух, ни наших мертвых, ни наших живых, ни наших еще нерожденных детей, а русским странникам, зачарованным людям, обособленным фундаменталистам самых радикальных русских согласов. Лучше красная смерть и очистительное пламя, лучше плаха петербургских деспотов, чем рабская доля — с подвизгом, на коленях, в слюнях и потном угодничестве — у плешивого антихриста и его криворотых прихлебал. «За кредитную карточку и пиццу продали они души свои». Какова эпитафия поколению? Анафема Руси на головы вырожденцев и предателей.

И пусть не упрекают нас в «фантазиях». Эллампсис всероссийских гарей наших, это тоже «фантазия»? Миллионы замученных, вывернутых наизнанку, рассеченных, четвертованных, вспоротых, с обрезанными языками, обрубленными конечностями и головами, павших за землю русскую, за светлую Веру Христову, за Церковь и райскую Воду Белую, беспримесную, сладчайшую, бессмертие дарующую, и это тоже «фантазия»? Восстание в полмира духа нашего и сапога нашего — это «фантазия»?

Только бы пробудиться, только бы рассеять дрему, только бы хватануть молотом со сточенным клеймом мерцающий химическим пульсом подлых нерусских иллюзий, отлученный, анафемский ящик…

И вы увидите каковы наши «фантазии».

И содрогнетесь.

«Сторож! сколько ночи?»

«Приближается утро, но еще ночь».

АРКТОГЕЯ
ВТОРЖЕНИЕ
МИЛЫЙ АНГЕЛ
ЭЛЕМЕНТЫ
КНИГИ
ЕВРАЗИЯ