ЮЛИУС ЭВОЛА "ЯЗЫЧЕСКИЙ ИМПЕРИАЛИЗМ"
Москва, из-во "АРКТОГЕЯ",1990
перевод А.Дугина (1980)




ЧАСТЬ IV
КОРНИ EВРОПЕЙСКОГО НЕДУГА


Рассмотрим последовательно эти основные причины европейского упадка и противопоставим им наши иерархические ценности.
При этом мы представим в общих чертах иное мировоззрение и иную систему ценностей, которые должны быть тайной силой и душой нашей борьбы.

КАСТОВАЯ ДЕГРАДАЦИЯ - ДЕНЬГИ И ТРУД

Мы уже указывали на то, что, если нужно вывести закон, обобщающий "смысл истории" последних веков, то мы должны говорить не о прогрессе, а, напротив, об инволюции.
С этой точки зрения можно выделить один наиболее объективный и наиболее показательный процесс: процесс кастовой деградации . Начиная с доисторических времен "смысл истории" состоял именно в последовательном нисхождении четырех главных каст - 1) "солнечной" "королевско-сакральной" касты; 2) воинственной знати; 3) мещанства, "орговцев" и 4) рабов, - в которых в традиционных культурах и, в особенности, в арийской Индии, находила свое выражение качественная дифференциация человеческих возможностей.
Вначале произошел закат эпохи королевской божественности. Вожди, являвшиеся божественными существами, вожди, объединявшие в себе оба вида могущества, - королевскую и жреческую, понтификальную власть,- отошли в далекое, почти мифическое прошлое. Эта первая катастрофа произошла вследствие фальсификации культурной, творческой, нордическо-арийской силы. В германском идеале Священной Римской Империи мы видим последний отголосок этой традиции, этого "солнечного" уровня.
После исчезновения этой верховной касты власть перешла к нижестоящей касте воинов. К этой касте принадлежали властители, являющиеся только военными вождями, господами временного правосудия, политически абсолютными правителями. Иногда кое-где еще сохранялась форма "божественного права", но лишь в качестве бессодержательной и пустой реминисценции. За государственным устройством, лишь формально сохраняющим аристократически-сакральные черты, часто уже в древности мы сталкиваемся с правителями именно такого типа. А после падения вселенского единства Средневековья это стало уже повсеместным явлением.
Второй катастрофой было падение аристократии, исчезновение рыцарства, "национализация" и деградация великих европейских монархий, которые вследствие революций и введения "конституций" - там, где они не были заменены другими формами правления (республикой, федерацией) - превратились в пустой, бессмысленный пережиток, подчиненный так называемой "воле нации". Сопровождающееся парламентаристскими, республиканскими или националистическими формами демократии установление капиталистической олигархии знаменует собой переход власти и авторитета от второй касты к современному эквиваленту третьей касты, от воинов к торговцам. Вместо могущественного принципа верности и чести появляется новое учение об "общественном договоре". Социальный союз является только утилитарным и экономическим союзом: он является соглашением, выработанным в соответствии с интересами и выгодой отдельных лиц. Таким образом, этот союз с необходимостью от личного переходит к безличному. Деньги становятся при этом главным посредником, и тот, кто сможет завладеть ими и максимально увеличить их количество (капитализм, индустриализм), тот, уже в силу самого этого факта, потенциально получит в свои руки бразды правления. Место аристократии занимает при таком порядке плутократия, а место воинов - банкиры, евреи и промышленники. Торговля со своими процентами, сконцентрированная ранее в гетто, становится славой и высшей точкой последней эпохи. Тайная сила социализма, анти-иерархии начинает открыто заявлять о своем могуществе.
Кризис мещанского общества, пролетарское восстание против капитализма, манифест "Третьего Интернационала" и последующая постепенная организация масс и групп в чисто коллективное и механизированное существо - в форме новой "культуры труда" - возвещают нам близость третьей катастрофы, вследствие которой вся власть грозит перейти к последней традиционной касте, к касте рабов и людей толпы: вместе с соответствующим ограничением всех горизонтов и ценностей уровнем количества и материи.
Если сверхчеловеческая духовность и "Слава" характеризовали "солнечный" период, героизм, верность и честь - период проявления воинов, а деньги - период власти евреев и торговцев, то рабы с приходом к власти должны установить свой рабский закон: труд, возведенный в степень религии. И ненависть рабов садистически провозглашает: "Кто не работает, тот не ест"; и их тупость, прославляя саму себя, готовит священный фимиам из чада человеческого пота: "Труд облагораживает человека", "Труд - это величие", "Труд - это этическая обязанность". Итак, каста рабов и эпоха труда окончательно заставляет человечество сойти в могилу, и цикл деградации завершается окончательно.
Именно такой идеал готовит будущее жрецам "прогресса". А сегодня еще продолжается борьба между евреями, всемогущими обладателями денег, и восставшими рабами-пролетариями. Та "культура", которой так гордятся современники, еще более способствует функционированию чудовищного механизма, приводимого в движение грубыми, безличными силами: силами денег, капитала, машин.
И цепи зависимости отнюдь не ослабли, напротив, они стали более крепкими. Но власть теперь более не соответствует авторитету, подчинение признанию, а ранг превосходству. Господин носит это имя более не потому, что он - господин, а потому, что он имеет больше денег, даже если в действительности он видит лишь узкие горизонты повседневной жизни, которые полностью детерминированы материальными условиями. И при этом он еще имеет возможность подчинить себе и обезвредить тех, кто обладает несравненно более могущественным духом, нежели он сам: возможность подлого обмана и гнусного порабощения. Могущество и узы зависимости, обезличившись и механизировавшись, превратились в капитал и машины. И это не парадокс: об истинном рабстве стало возможным говорить только сейчас, - и говорить о нем значит говорить о современной хозяйственно-механической иерархии Запада, идущей по пути огрубления, прекрасным примером которого является "свободная" Америка.
И возможно, что уже через несколько поколений, воспитанных на научных правилах "социальных служб", смысл индивидуальности будет уничтожен полностью, а вместе с ним и последние остатки сознания, необходимого для того, чтобы хотя бы смутно понимать, что такое рабство. И, быть может, тогда наступит состояние обновленной невинности, отличающееся от невинности мифического Эдема тем, что только труд станет той единственной и всеобщей жизненной целью, о которой в "Бесах" Достоевского говорил Шигалев, - и это идеал Советов.
Полная социальная зависимость при отсутствии истинных вождей, организация, лишенная всякого качественного начала - такой "социальный" идеал реализуется сегодня с помощью грубой, безличной, чисто количественной силы денег.
Мы сказали "при отсутствии вождей". Мы не оговорились. Повторим, что, если род вождей и не исчез полностью, то это, во всяком случае, произойдет очень скоро. И все устремится в торопливом крещендо к нивелированию материальной и безличной жизни. Так называемые "высшие" или "правящие" классы - это сегодня звучит как ирония: заправилы интернациональных финансовых организаций, а также промышленники и чиновники, являются в действительности не более, чем вольноотпущенниками, которых господа отправили присматривать за своими слугами и управлять своим хозяйством. И это ярмо надето на гигантскую, слепую, автоматизированную массу рабочих и служащих. Но даже над этим уровнем не веет свободный воздух ни для рабов, ни для вольноотпущенников, надсмотрщиков над рабами -все это не принадлежит никому , и в этом ужасная истина "цивилизации"!
И как суетливый и лихорадочный, насыщенный обязанностями день господина денег и машин внутренне бесконечно более стеснен, зависим и убог, нежели день простого ремесленника - так же дело обстоит и у "высших" классов, которым деньги служат только для того, чтобы их жажда "развлечений", комфорта, удовольствий или дальнейшего накопления денег переросла в патологию и болезнь.
И во всем этом никаких следов господства. А при его отсутствии и никакого смысла во всей этой псевдо-организации. Спросите у миллионов запертых в бюро и прикованных к машинам людей: "Зачем?"; спросите у них: "Чем все это оправдывается?". И кроме эфемерного стремления подражать "респектабельности" высших классов вы не получите никакого ответа. И если подняться выше и спросить о том же у "заправил экономики", у избирателей, у господ стали, нефти, угля, народов (разве мы не видим, что политические проблемы сегодня ограничиваются одной экономикой?!), золота - снова никакого ответа. Средства к жизни стали сейчас важнее, чем сама жизнь. Да, они превратили жизнь в свое средство. И вот великие сумерки поглотили свет чудесной иллюзии "западной" гордости; сумерки новейшего и чудовищнейшего мифа: мифа о работе во имя самой работы, мифа о работе как о самоцели, как о единственной ценности и всеобщем долге.
Несметное количество людей на отравленной, обезличенной Земле, людей, опустившихся до уровня простого количества - чистого количества!; людей, уравненных в материальной идентичности зависимых частей предоставленного самому себе механизма, который не останавливается, и с которым никто ничего не может поделать - такова картина, открывающаяся за хозяйственно-промышленным увлечением, охватившим весь Запад.
И тот, кто ощущает, что это означает конец жизни и начало царствования грубых законов материи, триумф того рока, который особенно страшен тем, что он безличен, тот ощущает также, что осталось только одно лекарство: разбить семитское ярмо денег, преодолеть фетиш социальности и закон взаимной зависимости, возродить аристократические ценности, те ценности качества, дифференсации и героизма, тот смысл метафизической реальности, которым противоречит сегодня все, и которые мы, однако, вопреки всему отстаиваем.
И поэтому: только тогда, когда революция понимается как революция против хозяйственной тирании, против такого положения вещей, при котором правит не индивидуум, а груды золота, при котором забота о материальных условиях существования уничтожает само существование; только тогда, когда стремление к хозяйственному равновесию имеет целью создать основу, способствующую освобождению и развитию различных форм жизни - тогда и только тогда мы можем признать за определенными крайними революционными течениями некоторую оправданность и возможность будущего успеха.
Причина отсутствия в современной жизни качественной дифференсации кроется в том обстоятельстве, что для активности, не ведущей непосредственно к практической выгоде и не служащей на благо "обществу", сегодня фактически не осталось места. Хозяйственные предрассудки продолжают нивелирование. Они все уравнивают, так как в деньгах и в хозяйственно-механической иерархии нет и не может быть никакой качественной дифференсации: все здесь находится на одном и том же уровне, все имеет одно и то же качество. И помимо этого уровня, взятого в тотальности всех его возможных модификаций, необходимо, чтобы наличествовали иные уровни, которых, однако, сегодня нет: иные уровни, совершенно независимые и подчиняющие себе хозяйственный уровень, а не наоборот - не так, как это происходит в современном обществе.
Поэтому когда гипертрофия этой болезни в чудовищном банко-промышленном тресте присваивает себе название "империализм", мы не не можем не улыбаться. И хладнокровное утверждение идеи радикальной революции против власти золота, капитала, машин, процентов м мифа труда неизбежно должно являться предпосылкой истинной Империи. Отмечая эту линию, которая проходит через все революционные идеологии как признак восстания против современного рабства, мы идем дальше и утверждаем, что она сама страдает тем же недугом: она сама остается лишь на уровне хозяйственных и социальных проблем, она не ставит своей целью освобождение от хозяйственного ига во имя дифференцированных, сверх-экономических и метафизических ценностей, освобождение, при котором избавленные от хозяйственного рабства глубинные силы снова смогли бы выйти на поверхность - напротив, ее целью является лишь "социалистическое" освобождение, т.е. просто улучшенная систематизация тех же хозяйственных проблем, определяющихся чисто материальными и утилитарными потребностями масс. Отсюда недоверие, нетерпимость и скрытая злоба в этих тенденциях по отношению ко всему "духовному" и "интеллектуальному" как к "ненужной роскоши": вне хозяйственного уровня они не видят и не хотят ничего замечать, с тем же духом плебейской нетерпимости, который уже проявился во времена падения Рима.
Против этого первого корня европейского недуга необходимо бороться двумя видами оружия. О первом виде мы не будем широко распространяться: он состоит в создании элиты, в строгом и жестком вырабатывании из недифференцированной субстанции сегодняшних индивидуумов новых отличий, новых интересов и новых качеств. И при этом должна возродиться аристократия, поколение господ и повелителей. И это прежде всего.
Во-вторых, нам необходимо восстание, принципиальная революция, которая освободит нас от машин, от внешней, неорганичной, автоматической и насильственной зависимости, которая сбросит еврейское хозяйственно-капиталистическое ярмо, которая осмеет обязанность труда, возведенную во всеобщий закон и поставленную как самоцель, которая освободит нас, которая вскроет отверстие для воздуха и света, чтобы на основе этой свободы - не через насилие, не через спекуляцию на потребностях, не через игру на жалости, интересах и амбициях, а через спонтанное осознание, порожденное ощущением ценностей и сверхрациональных сил, порожденное верностью особому виду бытия, знанием природы, достоинства и качества - создать иерархию. Органичную, прямую, реальную иерархию: более свободную и более строгую, нежели какие-либо другие.
И как при этом не увидеть, что действительность Прошлого является одновременно пророческим мифом лучшего будущего? Возврат к кастовой системе есть возврат к системе истины, оправданности и формы в высшем смысле этих понятий.
В кастах мы видим идеал общности активности, призвания, крови, наследия, законов, прав и обязанностей, точно соответствующий типам человеческого бытия, органичным проявлениям близких по духу натур. Предпосылкой такой общности служит непосредственно воля человека быть тем, кто он есть, качественная воля к реализации своей особой природы и особой судьбы, и при этом заглушаются все индивидуалистические и карьеристские поползновения - принципы любого беспорядка и любой дезорганизации. В кастах осуществляется преодоление количественной схожести, централизации и стандартизации. Касты являются базисом социальной иерархии, прямо отражающей иерархию типов бытия, ценностей и качеств, восходящих постепенно от материального к духовному, от бесформенного к обладающему формой, от коллективного к универсальному.
Древняя Индия показывает нам совершенный образец этого идеала, который также, только в различных формах, встречается и в других культурах, вплоть до культуры нашего нордическо-римского Средневековья.
И наша отправная точка не может быть никакой иной. В самом низу иерархии стоит здоровое труболюбие низших классов (шудры), не анархизированных демагогической идеологией и управляемых сведущей в товарообмене и торговле, упрощенной, за счет упрощения потребностей, хозяйственно-промышленной организацией (вайшьи). Над ними стоят кшатрии, воинственная знать, осознающая ценности и цели войны, в героизме, в славе и в триумфе которой пылает высшее оправдание всего народа. Над кшатриями стоят брахманы, солнечный род духа и мудрости, те, которые "видят" (rshi) и "могут", и их жизнь является свидетельством того, что мы не принадлежим к этой темной Земле, и что наши жизненные корни теряются в вышине, в блеске "Небес". И надо всем этим, как миф и граница, высится идеал Чакраварти, "Короля Мира", невидимого Императора, обладающего оккультной, всемогущей и безусловной силой.

НАУКА ПРОТИВ МУДРОСТИ

Подобно тому, как могущество, обезличившись и социализировавшись, стало деньгами, капиталом, так и Мудрость, обезличившись и социализировавшись, стала "рассудочностью", "рациональностью". И это второй корень европейского недуга.
Как философия, так и позитивная наука Запада являются по своей сущности социалистическими, демократическими, анти-иерархическими. Они понимают под "истинным" то, с чем каждый может согласиться, то, что каждый - так как предполагается, что все живут одинаковой жизнью и имеют одну и ту же конституцию - может признать. Так же, как политическая демократия устанавливает критерий "большинства", так и современная наука утверждает равенство и подчиняет критерию количества все принадлежащее к области качества, его нередуцируемость, его приоритет.
И не следует выдвигать новые индивидуалистические или релятивистские учения, так как сам способ их выдвижения, который с необходимостью окажется абстрактным приемом профанической философии, уже выдает то, что они основываются на демократических, безличных, коллективистских предпосылках, являющихся общими предпосылками всей этой философии. Следует идти совершенно иным путем. - Если вы не хотите впасть в заблуждение, утверждая такой Империализм, который вместо того, чтобы быть образованным посредством иерархии, будет в качестве оправдания прибегать к признанию народа, то надо в первую очередь вступить в борьбу с самими этими предпосылками. И тогда вы начнете понимать - с каким врагом вам предстоит бороться. И тогда вы начнете понимать тот ужасающий факт, что вся сегодняшняя "культура", а не только "общественный строй", является демократией. И тогда вы начнете понимать, от чего вы должны отречься, чтобы восстановить свое здоровье.
Как деньги являются реальностью безразличной по отношению к качеству индивидуума, который ими обладает, так же дело обстоит у современных людей и со "знанием". Подчиняясь воле к равенству, к анти-иерархической нетерпимости и, следовательно, к социалистическим предрассудкам, знание европейцев с необходимостью должно быть обращено к тому, в чем действительность индивидуального различия и обусловленности, активная индивидуальная дифференциация сведена к минимуму. Поэтому обычно в первую очередь апеллируют к физическому опыту, приблизительно одинаковому у всех людей постольку, поскольку они являются "человеческими животными" ("позитивистская" наука) или к миру абстракций и вербальных условностей (философия и рационализм).
Социализация знания с необходимостью привела к возникновению таких абстракций, и она создала непреодолимую пропасть между самим знанием и жизнью, между мыслью, бытием и тем, что является качеством явления и "метафизической" реальностью. И мысль на Западе, будучи сведена до инструмента, описывающего условную, наиболее внешнюю, общеколичественную и однообразную сторону материальных вещей, превратилась сейчас в созидательницу ирреальности, "наглядно представляемых" слов и пустых логических схем, даже там, где она еще не полностью растворилась в псевдо-интеллектуальном спорте. И она тем смехотворнее, чем больше в ней веры в собственную значимость.
Отсюда вся ирреальность современного духа: отделенный от жизни, человек сегодня - это только тень, мечущаяся между схемами, программами и интеллектуальными надстройками, неспособными подготовить его к реальности и к самой жизни. И в то же время он становится все более зависимым от науки, ведущей от абстракции к абстракции и являющейся рабой феноменологических законов, которые открыты, но не понятны, и которые полностью исчерпываются описанием механической поверхности и не открывают никаких духовных возможностей и не несут в себе никаких ценностей для внутреннего бытия человека.
Из-за ограничений, накладываемых на нас темой данной работы, мы не можем разобрать этот вопрос более подробно. Однако не следует думать, что он не относится к проблеме Империи: мы утверждаем, что проблема Империи является проблемой par excellence, и что, напротив, нет никакой возможности рассматривать ее самостоятельно, в отрыве от всех остальных проблем. Партикуляризм, взаимная несвязанность различных форм человеческой деятельности - здесь политика, там наука, здесь практика, там религия и т.д. - является еще одной отличительной чертой европейского упадка и несомненным симптомом полной неорганичности европейской культуры.
На знании должна основываться имперская иерархия: "Править должны знающие", как сказал Платон - и это является центральной, абсолютной, конечной точкой любого разумного порядка вещей. Но ничего не может быть смешнее, чем смешивание такого знания с технической компетенцией, "позитивной" наукой или философскими спекуляциями: оно скорее совпадает с тем, что мы назвали Мудростью, в том смысле, в котором ее понимали на классическом Западе и на Востоке. И если Мудрость есть нечто в высшей степени аристократическое, индивидуальное, реальное, субстанциальное, органичное и качественное, то знание современных "цивилизованных" людей есть нечто демократическое, социальное, универсалистское, абстрактное, нивелированное и количественное. И снова здесь два разных мира, две разные перспективы, два разных воззрения, которые абсолютно противоположны и несовместимы друг с другом.
Знать, согласно Мудрости, - это не означает просто "думать", а, напротив, это означает быть познанной вещью: жить ею, внутренне реализовывать ее. Тот, кто в действительности не знает вещи, тот не может активно преобразить в ней свое сознание. И поэтому только то, что получено непосредственно из индивидуального опыта, можно считать знанием или познанием. И современному мышлению, согласно которому все то, что испытано непосредственно самим индивидуумом, является "феноменом", "субъективным" взглядом, и которое за этим как "истинную реальность" воздвигает нечто иное, лишь "мыслимое и предполагаемое" ("вещь в себе" философов, "абсолют" профанической религии, "эфир" или "энергия" науки), противостоит мудрость абсолютной духовной позитивности, называющей реальным только то, что может быть испытано путем прямого опыта, а все остальное считающей ирреальным, абстрактным, иллюзорным.
Могут возразить, что, с этой точки зрения все знание будет органичиваться конечными, случайными, физическими вещами - в действительности так и обстоит дело, и оно должно обстоять именно так для большинства людей. Только полностью отказавшись ото всех современных "научных" псевдо-объяснений, обычные люди могут сказать о себе, что они действительно нечто знают. Но на более высоком уровне мы встречаемся с возможностью таких форм опыта, которые в корне отличаются от чувственного опыта обычных людей, которые не являются ни "данностью", ни "нормальностью", и которые достигаются только путем определенного активного процесса внутреннего преображения. Особенность таких трансцендентных опытов (символами которых у традиционного человечества являлись "Сверхмир", "область Бытия", "Семь Небес", "Огненные Сферы" и т.д.) состоит в том, что они являются непосредственными, конкретными и индивидуальными, как и сам чувственный опыт, и одновременно с этим охватывают иную реальность, нежели реальность случайной, пространственно-временной стороны бытия, к которой относится все чувственное. Выйти за эту грань бытия пытается и сама наука, чтобы ценой полного отрицания того, что действительно является знанием - т.е. индивидуальной и живой очевидности - лишь прикоснуться к иному через несостоятельные гипотезы, смутные уподобления и абстрактно разъясненные принципы.
Именно в этом смысле мы говорим о "метафизической" реальности. Но надо твердо понять, что при этом мы имеем дело с опытом и только с опытом. С точки зрения Традиции, не существует конечной реальности и абсолютной реальности, а существует только конечный способ и абсолютный способ постижения реальности, конечный взгляд и абсолютный взгляд. Вся так называемая "проблема познания" заключена внутри каждого существа. Она зависит не от "культуры", но от способности освободиться как от всего человеческого, так и от всего чувственного, рационального и эмоционального и идентифицироваться с той или иной формой "метафизического" опыта - в соответствии с иерархией, которая восходит к кульминационной точке состояния совершенного отождествления, духовного прозрения, полной сверхчувственной актуализации вещи в "Я" и "Я" в вещи; состояния внутреннего могущества в отношениии этой вещи и одновременно состояния абсолютной ясности в отношении ее внутренней природы; состояния, наличие которого на оставляет желать ничего сверх него, и в котором вся деятельность разума предоставляется излишней и бессмысленной, не говоря уже о словах.
В этом, в общих чертах, и состоит смысл той Мудрости, которая является осью метафизического учения и традиционной духовной науки (обряд инициации изначально как раз и призван был осуществлять необходимое для "знания" и метафизического "видения" преображение сознания), и традиция передачи Мудрости, хотя и по подземным артериям, сохранилась на Западе и после семитизации и падения его античной культуры.
Следует уяснить себе, что священная наука Мудрости не является профаническим "мышлением"; напротив, она является бытием, и ей нельзя научиться читая книги и обучаясь в университетах, ее нельзя передать в словах. Чтобы постичь ее, необходимо преобразиться, чтобы постичь ее необходимо суметь перейти от обычной жизни к высшей жизни. Она зависит непосредственно от качества и реальности индивидуального бытия и является его неотъемлемой привилегией и органичной частью, а отнюдь не понятием или мыслью, которые человек может взять себе в голову так, как он засовывает вещь в мешок, абсолютно не изменяясь и не перестраивая в них самого себя.
Отсюда естественный аристократизм Мудрости. Отсюда ее решительная невульгаризуемость, непередаваемость. Следующим "табу" для европейцев является собственно возможность передачи знания: они убеждены, что ментальное бытие и его словесное выражение - это одно и то же. Они не понимают, что, если и можно передать интеллектуальные абстракции, основанные на физическом опыте, который приблизительно одинаков у всех, то там, где эта одинаковость прекращается, там, где снова утверждено качественное различие, дискурсивная передача полностью теряет смысл.
Основываясь только на очевидности реального опыта, намного превосходящего опыт обычных людей, Мудрость открывает один единственный путь: посредством свободного и творческого действия достичь того уровня, на котором открывается смысл учения, чтобы через опыт узнать, что стоит за словами других, и что остается только словами. Против социализации и обезличивания знания, против демократической склонности к "вульгаризации", к сведению высшего до уровня низшего, чтобы оно стало доступно всем, не изменяя и не возвышая при этом никого, мы непримиримо выдвигаем противоположное аристократическое утверждение: иерархия должна быть и в самом знании, должно существовать много истин, отделенных друг от друга глубокими, широкими, непроходимыми бороздами, много истин, точно соответствующих качеству жизни и потенциям различных индивидуумов. Должна существовать аристократия знания, и демократическая, униформистски понимаемая "универсальность" не должна более являться критерием. Мы не можем опускаться до подобных критериев, напротив, они должны возвыситься до нас и сделаться реальными, серьезными, - в согласии с их местом в иерархии, - если они хотят принять участие в высших и метафизических формах, которые являются критерием как для них самих, так и для низших и физических уровней.
Мудрость порождает свободу, предоставляет открытое поле для действий, дает возможность дышать. В социализированном знании вместо этого всегда скрыто "ты должен", тайная, бескомпромиссная, моральная обязанность: то, что является "научной" или "философской" истиной, должно быть - постольку поскольку она истина - признано каждым. И этим полностью закрывается возможность иметь какие-либо иные мнения.
Как выражение коллективного деспотизма такое знание хочет деспотично править над всеми индивидуумами, делая их равными по отношению к нему самому. И именно на базе этого желания оно организуется, выковывает свое оружие, основывает свои доказательства, вырабатывает свои методы и поддерживает свою власть. В Мудрости, напротив, индивидуум освобожден, реинтегрирован, возвращен самому себе. Он имеет свою истину, являющуюся точным и глубоким выражением его жизни, с помощью которой эта жизнь познается и выражается особым, присущим лишь этому индивидууму образом, причем, все другие различные образы этого познания и выражения отнюдь не исключают и не противоречат его собственному. Все они возможны при дифференциации, на которой покоится иерархия Мудрости.
И этим сказано достаточно по поводу второго корня европейского недуга и пути избавления от него. Уже из этих замечаний становится ясным, почему "править должны знающие". В области Мудрости иерархия знания связана с иерархией силы и превосходства индивидуумов. Знание есть Бытие, Бытие есть возможность, могущество, почему оно и несет в себе спонтанно достоинство Империи. Это и есть основание традиционной идеи "Царствия Божьего".
И этому противостоит, повторим еще раз, вся Европа со своим столетним наследием и организацией: всему этому противостоит, как мы уже сказали, мир профессоров, "интеллектуалов", слепых провидцев, "образованный", академический мир университетов, который в своих нелепых притязаниях на знание и дух только показывает до какой степени может дойти упадок и абстрагирование современного человека.

ТЕ, КОТОРЫЕ ЗНАЮТ, И ТЕ, КОТОРЫЕ ВЕРЯТ

Но существует и еще одна великая узурпация: та, которую совершила религия - в узком и современном смысле этого слова - узурпация области "священного" и "божественного".
Священное и божественное - это предмет веры: эта истина была навязана Европе за последние века. Наша истина - иная: лучше знать, что ты ничего не знаешь, чем верить.
В современной ментальности существует один центральный пункт, в котором положения материалистической науки совпадают с религиозными воззрениями: они совпадают в одном и том же отречении, в одном и том же пессимизме, в одном и том же агностицизме в отношении духовного, неприкрыто и методично в одном случае, неявно в другом.
Предпосылкой материалистической науки служит в действительности то, что наука - в смысле реального, позитивного, материального знания - компетентна только в физических вещах. Применительно к тому, что не является чисто физическим, не может быть никакой науки, научные методы там абсолютно неприменимы, и наука передает это, в силу своей собственнной некомпетентности, вере, мертвым и произвольным абстракциям философии или сентиментальным и "моралистическим" разглагольствованиям.
Религия, в свою очередь, исходя исключительно из веры, и не допуская никаких эзотерически-инициатических учений, кроме профанической, доступной для масс доктрины, никакого гнозиса, кроме ханжеских суеверий, совершает то же самое отречение. В действительности, человек верит только тогда, когда он ничего не знает и думает, что так и не сможет никогда ничего узнать. И при этом он впадает в тот же агностицизм "позитивистов" по отношению ко всему тому, что не является материальной и доступной органам чувств реальностью.
Мы же, основываясь на гораздо более древней и более истинной традиции, нежели традиция, оправдывающая "веру" западных людей, на традиции, засвидетельствованной не в книгах, а в деяниях могущества и ясности, мы остаемся верными возможности и истинной реальности того, что мы называем Мудростью. Это означает, что мы остаемся верными той идее, что и в "метафизической" сфере возможно такое же позитивное, прямое, методичное, экспериментальное знание, как и опытное знание науки в физической области. Такое метафизическое знание стоит выше веры, выше всякой морали и выше всякой человеческой философии.
И мы утверждаем, что во имя этой Мудрости и во имя обладающих этой мудростью, необходимо разоблачить и сорвать маски с тех, кто в области религиозных суеверий, в силу простого "волнения души", в силу догм и обычаев, в силу галлюцинаций и действия слепой веры, провозгласили себя единственными хранителями священного и божественного. Они являются узурпаторами тех, которые знают, и, следовательно, тех, которые могут , тех, которые есть - как человеческие боги, которых знали и чтили во всех великих античных традициях.
В контексте всего нашего изложения, в контексте формулировки тех принципов, которые должны лечь в основу борьбы против демократии, против современной Европы и ее декадентской культуры, мы должны центральное место отвести именно уяснению того, что в действительности является Мудростью. Без утверждения необходимости синтеза двух видов могущества, сакрального и светского, жреческого и царственного, в единой максимально индивидуализированной иерархии, наши имперские проекты не могут быть ни поняты, ни оправданы. Более того, без этого непонимание и искажение нашей мысли будут неизбежными.
Но как только будет понятно, о чем здесь идет речь, наше утверждение о том, что мы, несгибаемые и радикальные сторонники Империи, должны начинать отнюдь не с религиозной иерархии (противоречащей гностической и инициатической), будет оправдано и обосновано. Религиозная иерархия, становясь во главе материальной и чисто светской организации, на самом деле вообще не способна ничего исправить. Она в таком случае лишь породит пустую оболочку форм, смутные фантазии, основанные на слепой вере и на человеческих сентиментах, огрубив свои противоречивые догмы, символы и обряды, заимствованные из других традиций и постепенно утратившие всякий смысл. Короче говоря, такая чисто религиозная иерархия не будет той высшей, солнечной, основанной на могуществе реальностью, которую мы язычески понимаем под духом, напротив, она будет абсолютной ирреальностью, антиарийской и анти-римской риторикой, питающей, при переходе в этическую область, все то, что женственно, "романтично" и трусливо в европейской душе.
Итак, нам необходимо полное преодоление как религиозного ирреализма так и материалистического реализма посредством трансцендентной, мужественной, олимпийской позитивности.

МЕХАНИЧЕСКАЯ СИЛА И ИНДИВИДУАЛЬНОЕ МОГУЩЕСТВО

Третья европейская иллюзия - это механическое могущество, которое является следствием технического приложения профанической науки. Это могущество большинство современных людей единодушно считает гордостью и триумфом западной цивилизации.
Что касается демократии, на основе которой покоится идеал "универсальности" западной науки, и которая явно выражается в социалистических и нивелирующих притязаниях семитской веры, то мы можем увидеть ее правозвестие уже в сократическом методе и в некоторых аспектах последующего греческого интеллектуализма. Присоединяясь в этом вопросе к точке зрения Ницше, мы рассматриваем их как первых посланцев иудео-христианского духа, так как только в этом духе мы видим в высшей степени конкретное и несомненное проявление универсализма и нивелирования. Сама греческая культура отражала скорее, напротив, аристократическое понимание знания, и ее основные мотивы были почерпнуты непосредственно из традиции Мудрости. Учение о том, что условием реального знания является действительная активная личная инициатива в совокупности с традиционным могуществом "ритуала", и что такое знание отнюдь не является делом разума и еще менее - если мы перейдем к другому аспекту - делом веры и чувства, есть основная тема классического мира, вплоть до неоплатонизма. В пассивной позиции приверженцев новых верований, в их ненависти к любым героическим методам и к автономной дисциплине индивидуума, понимаемых как путь к "гнозису", к реальному духовному опыту, - в скрытой нетерпимости учений об "откровении", "милости" и о порочности прямой, конкретной, основанной на чисто человеческих силах инициативы, - преобладает тема капитуляции перед роком, тема, которая, в совокупности с демократическим и нивелирующим пафосом равенства, является плодом влияния христианства, породившего социализированное, неорганичное, безличное сугубо современное знание.
Помимо дурного универсализма, в современной науке есть еще один, намного более глубокий принцип, привнесенный христианством - мы имеем в виду идею дуализма. В современной науке природа мыслится как нечто неодушевленное, поверхностное, отдельное от человека. Ее покорение, вернее, мнимое покорение, представляется как познание реальности в себе, полностью независящее от познающего и его духовного мира.
За всем этим явно проглядывается ирреалистическая религиозная позиция и противоречие языческому мировоззрению. Здесь речь идет о противопоставлении духа действительности. Здесь речь идет о дуализме: духовная субъективность против природной объективности. Здесь речь идет об утрате смысла того, что является духовной объективностью. При принятии этой точки зрения природная реальность представляется чуждой, немой, бездушной, поверхностной, материальной - и именно такая природная реальность служит предметом изучения новой науки, профанической науки Запада.
Хотя языческое мировоззрение и не исчерпывалось натурализмом, - как утверждает сегодня некоторые либо некомпетентные, либо сознательно извращающие истинный смысл вещей люди, - хотя ему и было известно об идеале мужественного преодоления и абсолютного освобождения, тем не менее в согласии с ним мир был живым телом, пронизанным таинственными, божественными и демоническими силами, полным смыслов и символов: "чувственным выражением невидимого", по словам Олимпиадора. Человек жил тогда в органичной бытийной связи с силами мира и Сверхмира, так что он мог бы по праву сказать о себе, в согласии с герметическим выражением, что он есть "все во всем, составленный из всех сил": именно эта идея пронизывает арийско-аристократическое учение об "атмане". И именно на основе этого мировоззрения развивалась совершенная, законченная, сакральная традиционная наука.
Христианство нарушило этот синтез, создало трагическую пропасть. С одной стороны, дух "потустороннего", ирреального, субъективного - первый корень европейской абстрактности. С другой стороны, идея природы - материи, замкнутой в себе поверхности, загадочного феномена - сделало возможным профаническую науку(1). И как полученное посредством мудрости внутреннее прямое интегральное знание заменилось внешним, интеллектуальным, дискурсивно-научным и профаническим, так и место органичной, бытийной связи людей с сокровенными силами природы, которая была основой традиционного ритуала, могущества жертвы и самой магии, заняли поверхностные, опосредованные, насильственные отношения машин и техники. Таким образом, сама семитская революция содержала в себе зародыш механизации жизни.
В машине мы видим безличную, нивелирующую силу науки, которая и породила ее. Как деньги являются сегодня механизированной и безличной стороной зависимости, как современная культура обладает универсалистским, глухим ко всему знанием - так и в мире машин мы видим безличную, неорганичную силу, покоющуюся на автоматизме и выполняющую одни и те же действия абсолютно независимо от того, кто ей управляет. Полная имморальность такой силы, которая принадлежит всем и никому, которая является ценностью, которая не имеет оправдания и которая может сделать человека могущественным вне зависимости от его реального превосходства, очевидна. Из этого также следует, что такое положение вещей возможно лишь потому, что при таком порядке не может быть и тени истинного и свободного действия: ни одно следствие в мире техники и машин не может быть непосредственнно зависимым от "Я" как от причины. Между ними существует, как условие действия, целая детерминированная система законов, которая может быть описана, но не может быть понята, и которая не выходит за рамки индивидуума, за рамки чисто индивидуального могущества. Да, в своем знании феноменов, в своем окружении бесчисленными дьявольскими машинами индивидуум сегодня еще более убог и бессилен, чем когда-либо, более обусловлен и ограничен, нежели сам способен обусловливать и ограничивать. При этом он вынужден желать ограничиваться минимумом и постепенно подавить ощущение самого себя, неугасимый огонь индивидуального бытия в усталости, в капитуляции перед роком, в разложении.
Даже если ему и удастся с помощью открытых его наукой "законов", которые в наших глазах являются простыми статистически-математическими абстракциями, создать или разрушить мир - все равно его реальное отношение к различным событиям при этом, строго говоря, не изменится: огонь так же будет жечь его, органические трансформации будут так же помрачать его сознание, время, страсть и смерть так же будут устанавливать над ним свои законы - в общем, он останется тем же существом, что и раньше, погруженным в ту же случайность, что и раньше, т.е. он будет так же занимать место в иерархии существ, которое соответствует человеку вместе со всем тем, что является чисто человеческим.
Преодоление этого уровня, интеграция самого себя, осуществление деяния освобождения не под, а над природным детерминизмом, не среди феноменов, а среди причин феноменов, прямо, с легкостью и правом того, кто обладает превосходством - таков путь к истинному могуществу, который тождественен пути к самой Мудрости: потому что там, где "знать" означает "быть", там уверенность означает могущество.
Но такая задача, в первую очередь, требует преодоления дуализма, восстановления языческого понимания природы - того живого, символического, мудрого понимания, которое было знакомо всем великим культурам древности.
Когда призрачный современный человек снова станет реальным, и когда он восстановит контакты и симпатии с тайными силами природы, тогда ритуал, символ и сама магия перестанут быть простыми "фантазиями", как называют их сегодня те, кто, ничего о них не зная, считают их простыми предрассудками, преодоленными наукой, тогда человек узнает то могущество, которое является оправданностью, санкцией достоинства, естественным атрибутом интегрированной жизни, ее органичной, индивидуальной, неотъемлемой частью.
Повторим еще раз то, что мы сказали вначале: Европа создала мир, который во всем является неизлечимой, абсолютной антитезой традиционному миру. Никаких компромиссов не существует, примирение невозможно. Оба мира стоят друг против друга, разделенные бездной, всякий мост через которую есть чистая иллюзия. И семитизированная цивилизация мчится в головокружительном темпе к своему логическому завершению - и даже не желая быть пророками, мы вынуждены заметить, что это завершение не заставит себя долго ждать. Те, кто предвидят это завершение и ощущают весь заключающийся в нем абсурд и трагизм, должны набраться мужества и сказать НЕТ всему.
Все - это сегодняшний мир. Эти замечания по поводу науки и машин показывают достаточно ясно, как далеко может зайти отречение, и как оно, одновременно с этим, необходимо и неизбежно. Отречение, которое, однако, не является прыжком в пустоту. Эти замечания показывают также, что возможна иная система ценностей, иных путей и иного знания, совершенная и тотальная, что возможен иной человек и иной мир. И они, действительно, могут быть вызваны к жизни, когда новая волна начнет подниматься из бездн беспокойства и бессмысленности Запада.

АКТИВИЗМ И ГУМАНИЗИРОВАННЫЙ МИР

Появление машин на Западе тесно связано с так называемым активистским, апеллирующим к становлению, "фаустовским" миропониманием. Романтическое воодушевление по отношению ко всему тому, что является нуждой, поиском, трагизмом; религия жизни или, как сказал Генон, суеверие жизни, понимаемой как постоянное напряжение, беспокойство, которое никогда не находит освобождения и, в вечном пресыщении, переходит от одной формы к другой, от одного ощущения к другому, от одного открытия к другому; одержимость "созданием" и "завоеванием", страсть к новому рекорду - все это составляет четвертый аспект европейского недуга: аспект, который наложил неизгладимый отпечаток на лицо европейской цивилизации, и который в наши дни достиг апогея своего пароксизма.
Мы уже упоминали, что корень этого извращения также следует искать в семитском племени. Его духом, его основным элементом был дух мессианизма. Мечта об ином мире, идея Мессии, бегущие от настоящего, являются потребностью в постоянном движении разбитых, лишенных наследства и проклятых людей, которые неспособны утверждать и желать свою собственную, особую реальность. Это - недостаточность душ тех убогих, чье бытие есть жадность, страсть и отчаяние. Постепенно бережно хранимая отпрысками семитской расы и становящаяся все более дерзкой и более необходимой по мере политических удач "избранного народа", эта сомнительная реальность вырвалась из низов Империи и стала мифом великого восстания рабов, мифом яростной волны, захлестнувшей языческий Рим.
И позднее, выйдя за рамки католической организации и оставив ее в стороне, она расширилась и превратилась в хилиастический мираж. Сама вожделенная перспектива, таким образом, бесконечно отодвинулась, а потребность и отчаяние стали еще более жесткими и жестокими, она превратилась в становление без конца, в чистое напряжение, в гравитацию пустоты.
Бегство от этого мира и постоянное отодвижение иного - та боязнь мира, которая является тайной современной жизни и которая шумно объявляет себя ценностью, чтобы оглушить самою себя - является также тайной христианства после банкротства его эсхатологии. Это - внутренне присущее христианству проклятие, которое оно несет в себе, и которое передается народам, его принявшим и изменившим тем самым олимпийскому, классическому, арийскому идеалу.
Первая тема, которая, как мы уже видели, возникла в связи с банкротством мессианизма - тема ставших экклезиатическими законов социальной зависимости - тесно связана с этой второй темой и имеет с ней одно и то же происхождение. Объединив эти две темы в одну, мы получим тем самым закон, который определяет сегодня все общество и всю культуру: на низшем уровне - индустриальный оргазм, средства, ставшие целью, механизация, система хозяйственных и материальных детерминант, развитию которых отбивает такт наука вместе с карьеризмом, с погоней за успехом людей, которые не живут, а проживают отпущенное им время и, в конечном счете, сверхновые и уже упомянутые мифы "вечного прогресса" на основе "социальных служб" и ставшего самоцелью и всеобщей обязанностью труда. На высшем уровне - совокупность "фаустовских", привязанных к становлению, бергсонианских учений, о которых мы уже говорили, и базис социальной истины, "будущее науки", универсализм и имперсонализм философов.
И все это подтверждает и свидетельствует только об одном: о падении на Западе ценности индивидуальности - той ценности, о которой с такой навязчивостью и так много пустословят. Только жизнь того, кто не достаточен для самого себя и кто удален от самого себя, в действительности стремится к "иному": такой человек нуждается в обществе как в поддержке и коллективном законе; такой человек хочет быть ничем - хочет быть поиском, неудовлетворенностью, зависимостью от будущего; хочет быть становлением. Подобные люди испытывают ужас перед всем тем, что является естественным жизненным пространством человека: перед молчанием, перед одиночеством, перед незаполненным временем, перед вечностью. Они заботятся, волнуются, бросаются безостановочно от одного к другому, занимаются чем угодно, только не сами собой. Они делают нечто, чтобы доказать себе, что они есть, но, желая получить от всех своих действий особое подтверждение, в действительности, они ничего не делают, в действительности, они просто одержимы делом.
В этом состоит смысл активизма. Активизм - это не действие, это лихорадка действия. Это - безумная суматоха тех, кто отброшен от центра колеса, и их суета становится все более стремительной и бессмысленной по мере того, как расстояние до центра увеличивается. И с убыстрением этой суеты, этого "темпа", все большей становится роковая тирания социальных законов по отношению к хозяйственной, индустриальной, культурной и научной областям, по отношению ко всему порядку вещей, созданному после того, как индивидуум отдалился от самого себя, после того, как вместе со смыслом центральности, стабильности и внутренней самодостаточности был потерян смысл того, что в действительности является ценностью индивидуальности. Крушение Запада несомненно произошло из-за крушения индивидуума как такового.
Мы уже сказали вначале, что сегодня люди больше не знают - что такое действие. Тот, кто интересовался традиционными индийскими учениями, - хотя те же идеи можно найти и на нашем классическом Западе, - наверняка был удивлен тем, что все являющееся движением, активностью, становлением и изменением принадлежит к пассивному женскому принципу (шакти), в то время, как позитивный, мужской, солнечный принцип (шива) связан с неизменным. И также вряд ли он смог бы подыскать подходящее объяснение тому, что означает положение широко известной Бхагават-гиты (IV. 18), где подчеркивается различие между недеянием в деянии и деянием в недеянии.
Но в этом выражается не квиетизм, не созерцательная "нирвана". В этом скорее выражается знание того, что такое подлинная активность. Эта идея строго идентична идее Аристотеля о "неподвижном двигателе": тот, кто является причиной и истинным господином движения, сам неподвижен. Он пробуждает, подчиняет и направляет движение. Он заставляет делать, но сам не делает, т.е. он не захватывается, не увлекается действием, он - это не действие, а непоколебимое, спокойное превосходство, от которого исходит и зависит действие. Как раз поэтому его приказание, могущественное и невидимое, можно назвать как Лао-цзы деянием недеяния (вэй-вувэй). Ему противостоит тот, кто действует; тот, кто движется; тот, кто захвачен, опьянен делом, "волей", "силой" в натиске, в страсти, в воодушевлении - тот, кто является только инструментом; тот, кто не делает, а претерпевает действие. И поэтому в этих учениях он представляет собой женский принцип и отрицание высшего, трансцендентного, неподвижного, олимпийского принципа, стоящего над движением.
Но сегодня в Европе превозносится именно такое негативное, эксцентричное, низшее действие: опьяненная спонтанность, которая неспособна владеть собой и создать для себя центр; спонтанность, закон которой находится вне ее самой и тайной волей которой является стремление оглушить и уничтожить саму себя. И это называют позитивным и мужским, хотя, на самом деле, это - лишь прославление того, что является наиболее женским и негативным. В своем ослеплении современные люди Запада уже ничего не видят и абсолютно безосновательно полагают, что внутреннее действие, тайная сила, исходящая не из машин, не из банков, не из обществ, а из людей и богов, есть не действие, а отрешенность, абстракция, потеря времени. И человек тем самым все более ограничивает себя, видя в "силе" синоним власти и отождествляя волю с простой животностью и телесностью, с тем, что имеет антитезу, противоречие (внешнее или внутреннее) уже в самой предпосылке, которой человек руководствуется. Напряжение, борьба, усилие, стремление - nisus, struggle("потуги" - лат., "борьба" - англ.) - вот лозунги такого активизма.
Но все это не является действием.
Действие - это нечто изначальное. Нечто простое, опасное, не допускающее сопротивления. В действии нет места ни страсти, ни антитезе, ни "усилию" - в действии полностью отсутствует "гуманность" и "чувство". Оно исходит из абсолютного центра, без ненависти, без жадности, без жалости; оно исходит из спокойствия, которое поражает и подчиняет. Оно исходит из "творческого безразличия", которое выше любых противоречий.
Действие - это приказание. Это - грозное могущество Цезарей. Это - оккультное и беззвучное деяние повелителей Дальнего Востока, роковое, как силы природы, и обладающее той же "чистотой". Это магическая неподвижность египетских изображений, чарующая сдержанность ритуальных поз. Это обнаженный, свежий маккиавелизм во всей своей жестокости и бесчеловечности. Это - то, что пробуждается когда - как это было еще в позднем феодальном Средневековье - человек остается один, когда человек с человеком или человек против человека поступает, опираясь лишь на свою силу или слабость, без всякого оправдания, без всякого закона. Это - то, что разражается когда - в героизме, в жертве или в великом святотатстве - в человеке возникает сила, стоящая над добром и злом, над жалостью, страхом и счастьем, сила, взгляд которой направлен ни на самого себя, ни на другого, и в которой пробуждается примордиальное могущество вещей и элементов.
То, что в физике называется энтропией, европейцы называют "героизмом," и при этом хвалятся им, как дети. Мучение истерзанных душ, пафос глуповатых женщин, неспособных владеть сами собой и подчинить себя молчанию и абсолютной воле - все это на Западе стало восхваляться как "трагическое восприятие жизни" с тех пор, как в душе поселились неуравновешенность, дуализм, "нечистая совесть" и ощущение "греховности".
И из-за одного осложнения возникло другое: действие исчезло за безволием чувства и боли. Противоречие и, в особенности, бессилие стали условиями для ощущения себя самого, откуда и пошли потребность усилия, романтическое прославление насильственного, бег по кругу, суета, суеверия, ценности не достижения, а движения, не обладания и господства, а утомительного завоевания, не практической, обнаженной, законченной реализации, а "вечной задачи". И христианство своим отрицанием классической гармонии, своим отрицанием смысла автаркии и абсолютного ограничения, смысла олимпийского превосходства, дорической простоты и активной, позитивной, жестокой, имманентной силы, подготовило почву для мира закабаленных и одержимых.
Запад знает все об оковах, о крови и о помутнении - но ничего о свободе. Крик о свободе, который можно услышать повсюду, - это крик из тюрьмы. Это вой зверей за решеткой, это - голос низа. Современный "волюнтаризм" - это не воля, а риторика отчаяния, заменившая собой волю; ментальное распутство, направленное на приписывание себе того, чего нет в действительности. И лишь знаками одержимости, характерной чертой робости, подтверждением того, что это - только нужда, потребность произносить слова для собственного успокоения - являются все современные восхваления "могущества" и "индивидуальности": аспект отчаяния, деградации Европы перед мучительным законом "серьезности" и "обязанности".
Итак, в Европе все ужасно серьезно, трагично... и несвободно. Все в ней выдает принуждение, выражающееся в одних через ригоризм, запретительство, императивизм, через моральную и рациональную нетерпимость, в других - через романтическое буйство и гуманистический пафос. Кристальная ясность, окрыляющая простота, легкость духовной радости свободной игры, ирония и аристократическое превосходство - всего этого более не существует, все это стало лишь мифом. Вместо этого надо всем царит закон идентичности, равенства и своекорыстных интересов. Это - мир микельанжеловской тюрьмы, отголоски которой сохранились в человечности Бетховена и Вагнера, улучшенной за счет "героизма" и "космического ощущения". И сколько строгости и романтической мучительности даже в "Веселой Науке" Ницше, даже в насмешках Заратустры! Проклятье распятого проникло во все и окутало всю Европу, этот блок из металла и крови, своей ревнующей болью.
Это "гуманное" ощущение жизни, которое так типично для современного Запада, только подтверждает его плебейский и низменный аспект. То, что для одних являлось постыдным, - "человек," - теперь громогласно прославляется другими. Античность возвышала индивидуума до бога, стремилась освободить его от страстей, отождествить его с трансцендентным, с небесным воздухом, как в размышлении, так и в действии. Ей была известна традиция нечеловечеких героев и людей божественной крови. Семитский мир не только обезбожил "творение", но и окончательно принизил бога до человеческого уровня. Оживив демонизм пеласгийского инфернализма, он заменил чистые олимпийские регионы, головокружительные в своем сверкающем совершенстве, на террористические перспективы своего Апокалипсиса, своего ада, своей предопределенности и своей обреченности. Бог не был более аристократическим Богом римлян, Богом патрициев, к которому взывали стоя, в сиянии огней, с поднятым челом, и который находился во главе победоносных легионов. Он не был более Донаром-Тором, победителем Тима и Химира, "Сильнейшим из Сильных", "Незнающим Сопротивления", Господином, "неведающим страха", грозное оружие которого - молот Мьелмир есть символ молнии, (как и ваджра Шивы), осветившей божественных королей ариев. Он не был более Одином-Вотаном, Приносящим Победу, Орлом, покровителем героев, в смерти на поле битвы празднующих высший жертвенный культ и преображающихся в фалангу бессмертных. Нет, Он стал, как говорил Ружье, прибежищем для убогих и обреченных, искупительной жертвой, утешителем подавленных, которому молятся в слезах экстаза, в полном забвении своего собственного особого бытия. И поэтому дух материализовался, напряжение ослабло. Люди знали теперь только страсть, чувство, усилие. И не только смысл трансцендентной, олимпийской духовности, но и смысл мужественного, нордическо-римского достоинства был постепенно утерян, и в общем обнищании на место эпического, дорического мира вступил судорожный мир трагедии, жалости, серьезности - "человеческий" мир.
"Гуманизм": очень многие славословят его - этот мерзостный, поднимающийся от земли туман, мешающий взглянуть на небо - как высшую "ценность" Запада. Он действительно проник во все формы, он - это корень нового и старого романтизма, корень всякого сентиментализма, всякой современной жажды деятельности, всякой мечтательности.
И мы призываем: очиститесь от этого! Это не менее трудное задание, нежели выкорчевывание других, вышеупомянутых корней, которые привели к упадку Европы.
"Человеческое" следует преодолеть полностью, безжалостно. Но для этого необходимо, чтобы индивидуум достиг ощущения внутреннего освобождения. Следует уяснить себе, что это освобождение не может быть объектом жажды, алчного стремления закрепощенных, потому что им как таковым путь к нему закрыт. Либо это дается просто - и тогда об этом не извещают радостно, не убеждают никого в реальности происшедшего, не боятся это потерять - как естественная, элементарная, непреходящая очевидность избранничества, либо это не дается вообще. И чем больше человек стремится к этому и желает этого, тем дальше он от него удаляется, потому что желание освобождения подобно смерти.
Необходимо прийти в себя: как тот, кто заметив, что он, задыхаясь, бежит в жару, говорит себе: "О? А что если я пойду медленно?" - и идя медленно: "О? А что если я остановлюсь?" - и остановившись: "О? А что если я присяду?" - и присев: "О? А что если я растянусь на земле, здесь, в тени?" - и растянувшись на земле, он ощутит бесконечную прохладу и с удивлением вспомнит свой бег, свою прежнюю спешку. Так и усталость современного человека, не знающего ни спокойствия, ни отдыха, ни тишины, постепенно пройдет. Люди должны возвратиться к самим себе, они должны в самих себе искать свою причину, и свою цель, и свою ценность. И тогда они научатся чувствовать себя одинокими, без помощи и без закона, и, впоследствии, они проснутся для действия абсолютного приказания или абсолютного подчинения. И при этом они, обратив спокойный взгляд внутрь себя, узнают, что никакого "куда?" не существует, что ничего не надо продвигать, не на что надеяться и нечего бояться. И при этом, освободившись от бремени, они снова вздохнут и увидят и в любви, и в ненависти лишь нищету и слабость. И при этом они снова возвысятся как простые, чистые и уже более не человеческие существа.
В превосходстве аристократии, в высшем состоянии душ, властвующих сами над собой, подобные люди будут насмешкой над темной алчностью, с которой рабы рвутся к кормилу жизни. Они замкнутся в активном безразличии, которое может все, благодаря своей обновленной невинности. Возможность поставить свою собственную особую жизнь во главу угла и, смеясь, смотреть в бездну, возможность беспрестанно давать и одинаково относиться как к победе, так и к поражению, как к успеху, так и к неудаче родится из того превосходство, которое позволит отныне управлять своим собственным существом как вещью, и которое проснется в истинном познании принципа, более могущественного, нежели смерть и разложение. Ощущение оцепенения, усилие, грубое "ты должен" будут тогда только воспоминаниями об абсурдной мании. И когда избранные поймут, что все мечты об "эволюции", все "планы провидения", все историцистские идеологии, а также вообще все "цели" и "основания" являются только помочами для детей, еще не научившихся ходить, тогда они перестанут быть движимыми и начнут двигаться самостоятельно. И когда их "Я" станет центром, в них возродится как в людях, а уже более не как в призраках, действие, в своем изначальном, первичном и абсолютном смысле.
И здесь, на этой стадии, когда ядовитый туман "человеческого" мира будет разогнан, над интеллектом, над психологией, над страстями и предрассудками людей снова откроется природа в своем свободном и бытийном состоянии. Все вокруг станет свободным, все, наконец-то, сможет вздохнуть. И тогда великая болезнь романтических людей, вера, будет преодолена - через опыт. И у реинтегрированных людей тогда реально, стихийно появятся новые цели, новые глаза, новые крылья. Сверхъестественное перестанет быть бесцветным бегством бесцветных душ. Оно станет реальностью, оно сольется с естественным. В чистом, спокойном, могущественном и бестелесном свете возрожденной нордической простоты, дух и форма, внутреннее и внешнее, действительность и сверхдействительность станут одной единственной вещью, в равновесии двух членов, каждый из которых не больше и не меньше другого, и впоследствии наступит эра трансцендентного реализма: в энергиях, которые считают себя людьми, и которые не знают о том, что они спящие боги, вновь содрогнутся энергии стихий, вплоть до ужаса абсолютного Освящения и абсолютного Воскресения.
И тогда будут разбиты другие человеческие оковы, оковы безличной социальной амальгамы. И когда будет ниспровержен закон, делающий людей частями механизма, частями булыжника, схваченного безличным цементом коллективного деспотизма и гуманитарной идеологии, индивидуумы снова будут иметь начало и конец в них самих. Они станут закрытыми в себе как мир, как скала, как вершина - имея дело только со своей силой или со своей слабостью. Каждый займет свой пост, - пост в борьбе; каждый обретет свое качество, свою жизнь, свое достоинство, свою особенную силу, ни на что не похожую, непреходящую. Мораль таких людей будет формулироваться так: ты должен возвыситься над потребностью "доверия" и "понимания", над скверной братства, над безволием любви и самолюбия, над ощущением себя похожим на других и равным другим - возвыситься над хитроумной силой разложения, которая разрушает и унижает смысл благородства. Непередаваемость, уникальность станет тогда ценностью во имя абсолютного и мужского уважения: долины и вершины, могущественные и слабые силы, находящиеся одни над другими или одни напротив других, честно признаваемые, тайно воспламененные в дисциплине духа, но внешне резкие и содержащие в сверкающей строгости полную меру неизмеримого, бесконечного: по-военному, как в походе, как в сражении. Точные отношения, Порядок, Космос, Иерархия. Предельно индивидуализированные группы, организующиеся в действии без посредников и смягчений, одни из них - как отдельные мужи, так и целые племена - блистательно возвысятся, другие будут безжалостно уничтожены. Сверху солнечные и самодостаточные существа, властелины с "глубоким, далеким и грозным взором", которые ничего не берут, а, напротив, дают от избытка света и могущества, и которые стремятся к решительному течению жизни со все более удивительной интенсивностью, одновременно с этим становясь все более неподвижными в своей сверхъестественной законности.
И тогда от романтического мифа, от "человека" и "человеческого" ничего более не останется, и мы приблизимся к порогу великого освобождения. И в мире ясности отразятся тогда слова предвестника Ницше, понимаемые в трансцендентном смысле: "Как прекрасны, как чисты эти свободные, неразгоряченные более духом силы!"



Сноски

(1)Нас нельзя обвинить в односторонности или в партийной предвзятости, приводя в пример различные формы дуализма, известные восточному миру. Ни одна из этих форм не имеет ничего обащего с дуализмом христианским. Платон также знал об "Ином", но это "Иное" рассматривалось им как нечто несуществующее, как нечто непостижимое и иллюзорное, а не как реальность в себе, и сама идея материи появилась в Греции впервые лишь у поздних стоиков. Восточная магия также не имеет отношения к дуализму, так как она утверждает наличие духовного присутствия в вещах, чувственный аспект которых является лишь покровом скрывающим сущность. Иранские учения также говорят о борьбе двух космических сил, но они находятся на одном и том же уровне и стемятся к синтезу, который произойдет засчет окончательной победы одной над другой. Простая, бездушная и лишенная "Я" природа появилась только тогда, когда дух условно был помещен в абстрактное "потустороннее", т.е. когда возобладало иудео-христианское сознание.




ЧАСТЬ3 ЧАСТЬ 5


Оглавление "ЯЗЫЧЕСКИЙ ИМПЕРИАЛИЗМ"


Библиотека традиционалиста | Арктогея | Ариес |Милый ангел | Вторжение | Элементы | Новый Университет

Конец мира | Каталог "Арктогеи" | FINIS MUNDI | Статьи Дугина | Книги Дугина | Поэзия | Артгалерея