ЭЛЕМЕНТЫ
АРИЕС
ВТОРЖЕНИЕ
МИЛЫЙ АНГЕЛ
НОВЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
Александр ДУГИН
 
FINIS MUNDI
МУЗЫКА
ЛИТЕРАТУРА
ЖИВОПИСЬ
ПОЭЗИЯ

ДУХ ПОСТМОДЕРНА  
И НОВЫЙ ФИНАНСОВЫЙ ПОРЯДОК

1. Парадоксы постмодерна
Несмотря на то, что в современной культуре постмодернистский  подход утвердился как нечто необратимое и тотальное, содержание самого термина  ”постмодерн” до сих пор вызывает полемики, дискуссии, оживленные споры.  Постмодерн как ход, как поза, как стиль, как метод, как специфика отношения к объектам искусства и технологическим стратегиям постепенно вошел в плоть нашего общества до такой степени, что теперь едва ли можно говорить о том, что является, а что не является постмодернистским. На самом деле, постмодернистским является абсолютно все, поскольку в данном случае речь идет не о новом типе высказываний, но о фундаментальной фоновой трактовке реальности. Эта фоновая трактовка необратима, так как по законам структурной лингвистики дискурс (“la parole”), превращающийся в референтную систему, т.е. собственно в язык (“la langue”), не может снова стать дискурсом, т.е. одним из возможных высказываний, предполагающих альтернативное высказывание. Проникновение постмодерна в стихии нашего бытия столь глубоко, что вычленить его как нечто самостоятельное более невозможно. Поэтому все интерпретационные и гносеологические модели, которые строятся на принципах и предпосылках, отличных от расплывчатых и ускользающих максим постмодерна, вынуждены обращаться не  к обычной публике, но к крайне узкому  сообществу специалистов, занимающихся парадигматическими аспектами языка. Иными словами, любой непостмодернистский дискурс в нашей ситуации попросту невозможен. Он с неизбежностью попадет в среду, которая десемантизирует его изначальный посыл и встроит в свое собственное гносеологическое поле.
Постмодерн  отличается от модерна точно так же, как сам модерн отличается от премодерна. Конечно, это не синкопическое моментальное событие, но процесс. И хотя этот процесс может занять определенное историческое время, существенно ничего не изменится. По целому ряду признаков постмодерн сумел утвердится всерьез и надолго, соблазнив и загипнотизировав своей экстравагантной стихией всех, кто способен уловить агрессивную универсальность его методологии.
Модерн, придя на смену премодерну, в свою очередь, вытеснил  на периферию, а то и в небытие, все формы дискурса, связанные с традиционным обществом(1). Когда модерн стал языком, премодерн ушел в сферу разрозненных фрагментов, насыщающих собой периферию сознания и широкие поля бессознательного. Исследование и демифологизация этих “vestiges” (“следов”) составляло самое увлекательное занятие модернистов XX  века. Интерес к “иррациональному”, на самом деле, был стремлением победившей “модернистической рациональности”, ставшей универсальным языком, освоить те гносеологические слои, на преодолении и часто чистом отрицании которых основывался дух модерна.
С самого начала же модерн поступил с премодерном очень жестко. Рационализм эпохи Просвещения просто осмеял традиционное общество и его структуры, дискредитировал их, брутально загнал в подполье, декапитировал как последнего французского короля. Немодерну было отказано в праве на существование. Он был демонизирован в качестве “реакции”, заклеймен как “отсталость”, “нецивилизованность,” “примитивность”, “архаизм”, “мракобесие” и т.д. Фактически, премодерн как язык был табуирован. Лишь в ХХ веке к этому “преодоленному пласту” пробудился интерес, и оказалось, что модерн проявил некоторую поспешность, объявив премодерн побежденным, несуществующим, изжитым. Современный человек оказался гораздо менее рациональным и гораздо более архаичным, нежели триумфально утверждали позитивисты. Чем брутальней модерн поступил с премодерном, тем агрессивней его рудименты вели себя впоследствии. Европейский фашизм был яркой вспышкой такой реакции. Большевизм, внешне оперирующий рациональными моделями, был распознан как архаическая реакция несколько позднее. Иными словами, дух модерна в ХХ веке трагически и постепенно открывал для себя границы своей победы, осознавал ее шаткость, так как человек как факт оказался слишком заминирован архетипами предшествующих эпох, глубоко запрограммирован языком, предшествующим модерну.
Постмодерн пришел на смену модерну как сумма пессимистических рефлексий, как результат исчерпанности триумфальной стороны модерна, как результат кризиса наступательного аспекта позитивистской критики и воинствующего рационализма. Постмодерн явно воплотил в себе провал стратегии модерна. Но знаменует ли он собой иное, альтернативное направление? До какой степени правомочна аналогия между премодерном и модерном, с одной стороны, и модерном и постмодерном с другой?
Это очень не простой вопрос. В его решении расходятся между собой наиболее глубокие мыслители. Крайней позиции придерживается Хабермас. Он считает, что постмодерн есть великая капитуляция духа Просвещения (т.е. модерна) перед неспособностью изжить в человеке “варварство” (т.е. “премодерн”). Отсюда его отчаянная полемика с французскими “новыми левыми” (Делез, Гваттари, Деррида), которые, по его мнение, “предали дело” и встали чуть ли не на сторону  “фашизма”. Иными словами, Хабермас принимает аналогичность смены парадигм, происходящих  в момент перехода от премодерна к модерну,
с одной стороны, и от модерна к постмодерну, с другой, но распознает постмодерн как коварный возврат премодерна в новой форме. Этой же позиции (но с обратным знаком) придерживаются и некоторые “новые правые” (в частности, немецкий философ Армин Мелер), которые приветствуют в постмодерне крах рационализма и позитивизма, в свою пользу перетолковывая открывшуюся безграничную плюральность интерпретаций, сменившую одномерный модернистический тоталитаризм. Мелер даже видит в постмодерне возрождение методологии “консервативной революции”, которой он посвятил лучшее из всех существующих исследование “Konservative Revolution in Deutschland (1918-1932)”.
С другой стороны, есть мнение, что постмодерн не является антитезой модерна, что их явное парадигматическое различие скрывает единство глубинного вектора. Такой (или сходной) позиции придерживается, в частности, теоретик постистории  Жан Бодрийяр. В таком видении  постмодерн открывается как новый ход стратегии модерна, который осознал неэффективность борьбы с премодерном через его прямое отрицание, через его “скотомизацию” (по терминологии Фрейда). Если операция по преодолению языка премодерна не сработала так, как предполагалось вначале, на оптимистической стадии рационализма, то следует занять более субтильную позиции, обнажить ушедшие в бессознательное архетипы, но не для того, чтобы их освободить, а для того, чтобы их “излечить”. Понятый в таком качестве постмодерн открывается как рискованный вираж того же самого духа современности, который делает вид, что отступает со своих центральных позиций, допуская к поверхности веяния архаической периферии. Но на самом деле, он и не думает сдавать свои позиции. За время своего тоталитарного и единоличного властвования он, в свою очередь. ушел в глубины парадигматических подразумеваний, стал “естественным” языком, сформировал очертания бессознательного. Вместе с тем силы разрозненных фрагментов премодерна, долгое время пребывавшие в культурном гетто, утратили жизненность, ослабли, обособились. Жизненность архаического комплекса поддерживалась при этом искусственно, путем внешних репрессий со стороны агрессивной тоталитарной модернистской рациональности. Отсутствие рефлексии и внимания к конфликтным элементам вытесненного языка со стороны доминирующей культуры лишь укрепляло и питало их. Постмодерн стал возможен тогда, когда риск вызывания на поверхность “премодернистических предрассудков” стал приемлемым. Из человеческого подземелья премодерн поднялся слепым, разбитым, усталым и нежизнеспособным, вампиричным, призрачным (отсюда невероятная популярность темы “вампиров” и “ревенантов” в современной массовой культуре). Более того, этот премодерн был в значительной степени контаминирован элементами самого модерна — по меньшей мере, теми, которые успели ассимилироваться глубинами бессознательного. И в таком случае, постмодерн открывается не как преодоление модерна, а как его продолжение, как его завершающая стадия, призванная увенчать собой его изначальную стратегию. Отсюда понятие “конца истории” (Фрэнсис Фукуяма) и аналогичные концепции оптимистических либералов, отождествивших постмодерн с окончательной победой своих идеалов.
Бесспорно, оба взгляда на сущность постмодерна имеют под собой некоторые основания. Но едва ли можно сейчас настаивать на одном из них вопреки другому. Содержание и смысл постмодерна не могут быть схвачены в окончательном объеме, так как речь идет о неоконченном процессе, в котором мы все участвуем и исход которого будет в огромной степени зависеть от дальнейшей траектории его развития. Если правы Хабермас и Мелер, дисперсные пока элементы премодерна смогут организоваться в консервативно-революционный полюс, сформировать исторический субъект, который обозначит новый, альтернативный курс цивилизации, где традиционное будет реабилитировано, модерн будет распознан как субверсивное отклонение, и сложится новая парадигма. Если правы те, кто считает постмодерн новой тактикой модерна, последней стадией его “катарсиса”, то сегодняшний хаос приведет к окончательной деонтологизации архетипов, которые, будучи уравнены с разрозненными элементами рациональности и позитивизма, потеряют свою жизненность, сохранявшуюся на подпольной стадии, и человек спокойно сможет подвергнуться клонированию, как очищенный биомеханизм, окончательно освобожденный от “онтологического тумана”. И история, действительно, закончится, так как исчезнет ее субъект — человек.
 
 
 
2. Рынок — единственный законнорожденный наследник модерна  (социализм выносим за скобки)
 
Многие экономисты говорят сегодня о серьезных трансформациях в системе рынка, которые означают смену парадигм в и этой сфере. В некотором смысле, финансовая система так же подвержена постмодернизации, как и сфера культуры, социальных институтов, политики. И, естественно, содержательная сторона такой постмодернизации так же стоит под вопросом, как и общая дефиниция постмодерна во всех иных областях. Рассмотрим эту тему несколько подробнее.
Модерн проецировался на две базовые экономичекие модели, в равной степени претендующие на наследие духа Просвещения, на рационализм, на ортодоксальное соответствие базовым установкам современности. Это либерал-капитализм и социализм. Экономическая история ХХ века была драматическим противостоянием  двух систем — капиталистической и социалистической —  за право быть главным правопреемником Просвещения. Оба лагеря соревновались в том, насколько ортодоксальны их позиции в отношении современности, кто более верен той цивилизационной траектории, которая была задана у истоков Нового Времени. Марксисты рассматривали свою теорию, как более “современную”, нежели  теория либерализма, а следовательно, были убеждены в том, что будущее за социализмом, которому суждено преодолеть “архаический капитализм” как экономическую модель, зараженную рудиментами иных формаций(2). Либеральные экономисты, со своей стороны, видели в социализме экономическую гетеродоксию, окольный путь современности, уводящий от простых и ясных принципов свободного рынка, экономического эгоизма и социального равенства возможностей, которые являются  мировоззренческой базой модернизма. И социализм и капитализм считали себя законнорожденными детьми модерна, оспаривающими, кому из них принадлежит будущее. В этом, кстати, заключалась мировоззренческая основа “антифашистской конвергенции”, которая легла в основание союзнических отношений во время Второй мировой войны: два лагеря современности выступили совместно против возрожденного “премодерна”.
После 1945 года состязание между двумя экономическими системами  обострилось. Технологические параметры развития техносферы, социальные проблемы, демография, экология, геополитические трения — все это требовало определенности от двух противостоящих экономических систем, претендовавших на универсальность.  Чисто теоретически можно было наметить три возможных сценария:
 
1) конвергенция систем на основе общего происхождения, лояльности парадигмам модерна
2) победа социализма в мировом масштабе (это означало бы, что либеральная модель менее соответствует духу модерна)
3) победа либерализма (это означало бы, напротив, что социализм является более архаическим  и, соответственно, менее модернистическим явлением).


Несмотря на то, что до последнего времени, этот вопрос оставался открытым, на рубеже 90-х годов, свершившимся фактом стал третий сценарий. И такой практический поворот событий — победа либеральной, рыночной парадигмы над социалистической моделью — несет в себе огромное концептуальное значение в смысле оценки истинного содержания процессов развития социальной и экономической модели современной цивилизации.
Факт победы либерального Запада над социалистическим Востоком  есть печать большей модернистичности и ортодоксальности капиталистической модели в сравнении с социалистической. В советском  социализме наличествовало два фактора — прогрессистский дискурс (модернистический компонент) и архаическая подоплека  социального устройства (премодернистический компонент). Точно так же и в либерализме существовали модернистические элементы в сочетании с определенными социальными институтами довольно консервативного толка ( в частности, институты монархии, семейное наследование состояний и финансовых империй и т.д.). В противостоянии двух систем фактически решалось, какая тенденция где перевесит — модернистическая или архаическая. Победитель в этой дуэли автоматически был бы более модернистическим, проигравший — более архаическим, весомость его премодернистической составляющей была бы более значительна.
События начала 90-х недвусмысленно доказали, что  именно социалистическая модель оказалась более архаичной и премодернистической, а либерализм подтвердил свое историческое право на единоличное обладание наследием модерна.
Любопытно, что такое развитие событий предвидели гегельянец Кожев, либералы Поппер и Хайек, Раймон Арон, французские “новые философы” Бернар Анри Леви и Андре Глюксман. Но если  ранее такой взгляд был вопросом гипотезы, то после краха советского лагеря обнаружилось, что приговор вынесен окончательно и бесповоротно. —  Коммунизм открылся как завуалированный архаизм, а либеральная модель экономики доказала свое единоличное право на современность.
Рынок и модерн совпали. План проиграл, обнаружив свою премодернистическую подоплеку. При этом конкуренция была выиграна не только на уровне экономической и технологической эффективности одной из систем. Здесь решающим фактором стала более серьезная инстанция — свой суд вынесла сама история, по меньшей мере, та ее линия, которая отождествила себя с Новым Временем. Существование “альтернативной” или “параллельной” истории — вопрос отдельный, который мы в данный момент затрагивать не будем.
Итак, экономическая история модерна есть история капитализма, в которой социалистический эксперимент является временной девиацией, аберрационным витком. Такое понимание социализма является само собой разумеющимся для наиболее последовательной части либеральных экономистов, и  объясняет, кстати, что стоит за ставшим медиакратическим штампом отождествлением “красных”  с “коричневыми”.
Социализм не смог доказать свою преемственность модерну, обнаружил себя как архаически-консервативную модель. А следовательно, и в определении парадигмы постмодерна его доля будет несущественной.
То новое, что соответствует в экономике стадии перехода от модерна к пост-модерну должно быть найдено в рамках исключительно капиталистической модели, в пространстве рынка. Поэтому в дальнейшем мы оставляем всякие апелляции к социализму, марксизму и т.д. за скобками.
Новейшие трансформации в системе рынка должны быть изучены, исходя из самого рынка, из имманентных ему законов.


 
 
МАНИФЕСТ   АРКТОГЕИ
ТЕКСТЫ  ДУГИНА
ПЕРСОНАЛИИ
КНИГИ  ДУГИНА
КАТАЛОГ АРКТОГЕИ
3.  Магический мир финансов


В современной финансовой системе капитализма существует сектор, который более всего соответствует постмодернистическому духу, воплощает в себе экономический эквивалент основной постмодернистской стратегии. Речь идет о т.н.“техническом анализе”.
“Техническим анализом” принято называть теорию и практику биржевой игры, основанной исключительно на оперировании с трендами. Джордж Сорос(3), знаковая фигура  этого направления, добившийся на этом поприще самых ослепительных успехов, называет это “алхимией финансов”. Действительно, “технический анализ”, совершенно отвлекающийся от основы основ капитализма, т.е. от выяснения баланса между спросом и предложением, напоминает скорее некую мистическую дисциплину.
Джон Мэрфи(4), крупнейший теоретик этого направления, выделяет три основных принципа “технического анализа”, который он противопоставляет традиционному анализу рынка, т.н. “фундаментализму”.
 

1) Рынок вбирает в себя все (Market discounts everything)
2) Цены меняются трендами (The prices move in trends)
3) История повторяется (The history repeats itself)


Первый пункт означает, что появление на стоковом или товарном рынке какой-то единицы уже включает в ее цену все аспекты реальности, сопряженные с этой вещью.  Не только ценообразовательный механизм, но социальный контекст, политические мутации и даже возможность природных катастроф включены в рыночную стоимость вещи, и их реальность отныне снята. “Фундаменталистский подход”, свойственный классическому либерализму,  воздерживался от такой абсолютизации. В нем никогда не утверждался полный отрыв вещи от ее среды. И наиболее последовательные трейдеры-”фундаменталисты” — такие, как Баффет — вообще делали акцент не на том, что происходит на бирже, а на том хозяйственном цикле, который предшествует этому. Несмотря на то, что  принцип “рынок вбирает в себя все” внешне кажется привычной классикой либеральной теории, в нем проглядывает типично постмодернистский иронический намек. Полная абсолютизация рынка и рыночной цены вещи в отрыве от добиржевого цикла, на самом деле, мистифицирует саму реальность рынка, делает ее особой инстанцией, которая управляет бытием, отправляясь от своих виртуальных закономерностей. Рынок объявляется не завершением хозяйственного цикла, но его причиной, а следовательно, происходит серьезный сдвиг в имплицитной онтологии капитализма. Классический капитализм определял бытие вещи через соотношение в ней спроса и предложения. Это было, безусловно, онтологической релятивизацией по сравнению с докапиталистическими моделями онтологии, где у вещей подразумевалась более самостоятельная основа, связанная либо с градусом ее иерархии в системе Божественного творения (креационизм), либо в ее связи непосредственно с Божеством (манифестационизм). Но переход к принципам “технического анализа” представляет собой еще более радикальный шаг в сторону от традиционных моделей онтологии. Вместе с формулой “market discounts everything” происходит разрыв даже с крайне релятивистичной моделью спроса и предложения, и бытие вещи помещается в стихию перманентного трейдинга в виртуальных пространствах биржи. В такой ситуации центральным значением начинают обладать такие формы, как “портфельные инвестиции”, “циркуляции горячих денег”, операции с валютами и особенно обслуживание задолженностей. Иными словами, в данной ситуации происходит переход от рынка реальных товаров и стоков к чисто финансовым схемам, к виртуальной экономике, в которой самым важным моментом является чистое  движение капитала.
Когда мы утверждаем, что “market discounts everything”, мы подразумеваем, фактически, автономию финансовой системы в отношении  всех остальных аспектов реальности. Но так как эта реальность предполагается капиталистической, то новый финансовый порядок обнаруживается как пост-капитализм или виртуальный капитализм. В такой посткапиталистической модели акцент падает не на динамику спроса-предложения, но на организацию и контроль над фоновыми биржевыми, фьючерсными потоками, которые получают автономное значение, самоценность и центральность, маргинализируя сектор “реальной экономики” и даже традиционной торговли. Движение капитала в биржевых циклах становится настолько важным и значительным, оперирует с такими цифрами (часто имеющими эфемерное значение), что на их фоне традиционные экономические сектора  становятся несущественными.

“Цены изменяются трендами” — можно считать вторым признаком пост-капитализма. Концепция “тренда” сама по себе весьма занимательна. Она впервые появляется в теории Чарльза Доу и становится базовым понятием “технического анализа”. Сам Доу лишь сделал наблюдение за динамикой биржевых цен на рынках, которые он изучал, и на этом основании предложил рассматривать изменение цен на акции и стоки не как хаотический процесс, а как траекторию, имеющую свою особую имплицитную логику. Рыночные “фундаменталисты” пытались дискредитировать само понятие “тренда” в известной теории Random Walk Theory, утверждающей стохастический характер  мутации биржевых цен, полностью определяющихся балансом спроса-предложения. Сторонники “технического анализа” , напротив, абсолютизируют концепцию “тренда”, полагая, что само наличие ценового тренда после прохождения определенной стадии  практически не связано с добиржевыми процессами, и рыночная цена  складывается из имманентных законов виртуального трейдинга. Из этого вытекает важное философское следствие — динамика рыночных цен в системе трендов становится самостоятельным процессом, независимым от фактической реальности товара или стока. В этом выражается тот же процесс разовеществления и перехода к манипуляции с оторванными от реальности знаками, который Бодрийяр считает  характерным признаком постмодерна. Самостоятельность тренда есть ничто иное как биржевое выражение самостоятельности знака. Помимо всего прочего такой подход может привести к тому, что ценовые тренды могут существовать в реальности даже в том случае, если рыночный объект является чисто номинальным, фиктивным, знаковым. Кстати, в случае “портфельных инвестиций”, обслуживания и реструктуризации глобальных задолженностей и иных аналогичных  финансовых процессах речь и идет о реальных операциях с фиктивными объектами.

Наконец, третий тезис “история повторяется” прямо отсылает нас к некоему подобию той картины мира, которая существовала в условиях “премодерна”. Необратимость и однонаправленность истории — это базовый элемент Нового Времени, модерна как такового. Поступательность, прогресс, однонаправленное развитие суть неотъемлемые смыслополагающие вектора современного рационального мышления, предопределяющие все то, что соответствует “конвенциональной мудрости” после эпохи Просвещения. Понимание времени как цикла, напротив, есть ярчайший признак традиционного общества.  “Технический анализ” утверждает столь явно немодернистическую истину применительно к анализу биржевых циклов, т.е. в довольно прагматическом аспекте. Но так как именно рынок является  в данном случае онтологической суммой, то утверждение его циклической природы фактически распространяется на все остальные аспекты реальности —  ведь “market discounts everything”.

Новая финансовая система, яснее всего очерченная в концепциях “технических аналитиков”, описывается в терминах дисциплин премодерна — “алхимия финансов”, “self fullfilled prophecy” (термин, разбираемый Murphy и  напоминающий “теургию” древних), “рыночные колдуны” (название бестселлера  Jack D. Schwager  “Market Wizards”(5)). Здесь мы имеем дело с зачатком новой реальности, с посткапитализмом и ярким проявлением постмодернистического духа в сфере экономики. Если от тематики постмодерна еще можно отмахнуться в сфере культуры (как это делают те, кто не отдает себе отчета в серьезности и глубине фундаментальной цивилизационной мутации, обозначенной термином  “постмодерн”), то в сфере финансов и экономики, которая является базовой повседневной реальностью, от нее отделаться не так просто.


 
  

4. Корректно прочитать график будущего

 
Магические лабиринты новой экономики, неоавгурическое искусство “chart reading”, финансовый герметизм  ставят перед нами те же проблемы, что и философские проявления  постмодерна в иных областях. Подобно тому, как  мы оставляем открытым вопрос о  последнем значении постмодерна, нельзя заранее вынести окончательный приговор и зреющей мутации экономической модели, переходу  от капитализма к посткапитализму. Постмодерн не просто отказывается от модерна, он иронично уравнивает модерн с премодерном, но с таким премодерном, который взят в качестве фрагмента и выхолощенного знака.  Новая финансовая система, в которой “технический анализ” и магические спекуляции трейдеров соросовского типа будут занимать все более центральные позиции, также не исключает механизмы классического капитализма, она их вбирает в себя в снятом виде, уравнивая при этом с фрагментами экстравагантных принципов, иронично заимствованных из совершенно иных историко-культурных и экономических контекстов. При этом весьма вероятно, что преодолев социализм и иные, еще более архаичные формы хозяйства, новый финансовый  строй в  дальнейшем включит в себя отдельные, экзотические элементы, заимствованные из альтернативных экономических моделей. Нельзя априорно исключить, что  на каком-то этапе посткапиталистическая реальность снова введет в моду “марксизм”, как модной становится одежда 50-х, 60-х или 70-х  в молодежной стилистике Нью-Вэйв.
Мы стоим на пороге “чудесного нового мира”, мира биржевого волшебства, герметических заклинаний брокеров, электронного движения автономного капитала. У этого мира много различных черт — гротескных., ироничных, экстравагантных, экзотических и зловещих.
Постмодерн — смена базовых парадигм. Мы должны постараться осознать в чем их сущность, постараться расшифровать содержание этого сложнейшего витка человеческой истории. И ключом к такому осознанию — одним из ключей, по меньшей мере — является пристальный анализ новейших тенденций в экономике.
Посткапитализм необратим и неизбежен. Но кто может сказать, что это такое?



 
Сноски
 
(1) Более подробно см. ж-л “Элементы. Евразийское вторжение” № 9 (Москва, 1998). Досье: постмодерн. А.Дугин “Постмодерн?” и др. материалы.

(2) См. там же А.Дугин “Парадигма конца”.

(3) Джордж Сорос “Алхимия финансов”

(4) См. John J. Murphy “Technical analysis of the futures markets”, NY, 1986

(5) Jack D.Schweiger “Market Wizards” NY, 1993
 


тексты