ЭлементыКультуры

koi-8

"Новый Взгляд" 1996

Александр Дугин

limonovЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ И ПОЛИТИКА

(феномен Лимонова)


1. Литературно-садическая анатомия

Эдуард Лимонов является сегодня, пожалуй, самым популярным русским писателем. Тиражи его книг бьют все рекорды. Его известность тотальна. Он неизменно провоцирует у читателей резкую реакцию. Для одних он идол, для других сатана. Но нет в России человека, который о нем не знает. Интересно задать вопрос, чем, собственно, он обязан такой славе?

Языковой смелостью своих произведений или грубым эротическим реализмом сюжетов? Экстремальным эксгибиционизмом или нескрываемой агрессией к миру? Предельной, фотографической честностью души или экзальтацией тенденций садо-мазо? На самом деле, ни все эти компонеты, взятые в отдельности (безусловно, присутствующие в творчестве Лимонова), ни даже их совокупность не могут механически обеспечить такой тотальной популярности. В современной постперестроечной русской литературе есть авторы, заходящие по этим путям намного дальше. Но тем не менее, их известность и близко нельзя поставить рядом со сногсшибательным успехом Лимонова. В Лимонове главное не это. Что тогда?

Дело в том, что Лимонов -- не писатель, в обычном смысле слова, более того, он даже не человек. Он лишен того, что в современном мире определяет "писателя" и "человека" как вид -- он лишен фантазии и гуманности. Человеческое для него, и прежде всего человеческое в нем самом -- это искусственная биомашина и не более того, которую он изучает, проверяя на прочность, исследуя допустимые возможности, разбирая и собирая заново. Если бы, однако, дело все ограничивалось лишь литературным антигуманизмом, это можно было бы свести к эстетской позе (как и понимали, впрочем, Лимонова на Западе, вплоть до его сербских и российских военно-политических похождений). На самом деле, его антигуманизм экзистенциален и естественнен; он не придуман и не сконструирован. Многие салонные экзистенциалисты выдумывают своих садически-холодных персонажей, как антитезу своей собственной индивидуальной обычности. Поэтому их герои экстравагантны. Герои и в первую очередь, главный герой Лимонова, его Doppelgaenger, напротив, совершенно обычны и узнаваемы. Но только автор видит их не снаружи и не изнутри, а из некого особого измерения, для которого вообще не существует ни "вне", ни "изнутри". Так ангел или демон с интересом наблюдают за человеческой био-психодрамой, бесстрастно и дотошливо.

Романы Лимонова -- свидетельства о качестве человеческой реальности. В них нет ни морализма, ни субъективности. Это документальный отчет о ситуации двуногих в темные времена. Возможно, этими книгами будут пользоваться присяжные служебные духи на Страшном Суде. Слава Лимонова оплачена особым парадоксальным опытом -- опытом антипсихологической честности.

Лимонов не писатель. Он носитель констатации, он архетип. В нем честный узнает себя, нечестного от него ломает. Он настоящий герой нашего времени, отмеривший на практике расстояние от вегетативного советского подростка через посещение "колодцев Запада" до национального героя. Это путь не индивидуальности, но страны, взятой в двух-трех поколениях. Оценки Лимонова не подлежат пересмотру, его заблуждения значительнее истин.

Славой Лимонов обязан узнаванию. В нем, как в зеркале, люди опознают взгляд беспристрастной души на физическую анатомию, взгляд Свидетельства.

Это в литературе. А в политике?


2. Бытие в политике

Часто можно услышать расхожее мнение. "Лимонов подался в политику, лучше бы он оставался писателем". Это наивно и неверно. Лимонов имел политическое измерение всегда, начиная с самых первых текстов. Человека иногда определяют как "политическое животное". Это очень точно. Исследователь "человеческого" в себе не может миновать политику в себе. Лимонов пребывал в политике всегда.

Даже общие штрихи его биографии свидетельствуют об этом.

Сближение с нонконформистским подпольем в конце 60-начале 70 -х акт сугубо политический. Речь идет о диссидентстве. Выбор отказа от советского официоза был всегда труден и опасен. Лимонов делает этот шаг, приведший к иммиграции. Отрицание Совдепа -- первое политическое свидетельство. Он отрекся от него не из восторга перед "свободным миром", но, как он позже скажет, от "невыносимости скуки". "Скука" -- важнейшее экзистенциально- политическое определение Совдепа. Скука зарождается не в жестокости, не в тоталитарности, не в агрессивности и терроре. Скука коренится в отчуждении. Совдеп и рухнул от своей скуки, от своего отчуждения, от утраты жизни, экзистенции, социальной и онтологической любознательности.

Второй политический этап -- иммиграция и занятие в ней особой позиции. Лимонов был атипичным, нехарактерным диссидентом. В Америке он становится атипичным, нехарактерным иммигрантом. Он не вливается в антисоветский нонконформистский мир, не преисполняется верноподданническим чувством к новой политической родине, но и не растворяется в среде ностальгирующих неудачников. Он свидетельствует о этой новой реальности также холодно и объективно, как и в Совдепе. "Паршиво" -- так приблизительно определяет он Запад. На сей раз не "скучно", а именно "паршиво". Как и в Совдепе его влекут нонконформистские круги уже в Америке. Пожалуй, он единственный диссидент, которого в иммиграции притягивает все "красное" -- маргиналы коммунисты, троцкисты, анархисты, крошечные экстравагантные партии, борющиеся со всем миром. Закономерно. Он приехал не вписываться, но изучать, эксперементировать, ставя холодные травматичные опыты на "Эдичке", на его судьбе, на его распахнутых и прозрачных влечениях. В Америке Лимонов впервые политически обрушивается на диссидентов-антисоветчиков, разоблачает их наивность и лживость. Совдеп "скучен", но не страшен, не чудовищен. Западный мир, может, будет и пострашнее и почудовищнее. Зачем лгать? Можно бежать от советской "скуки" на Запад в тоталитарный паноптикум либерализма за экстравагантными перверсиями и нарциссической экзальтацией, но какое это имеет отношение к манихейскому дуализму дебильных мифов холодной войны? Лимонов метает свои первые "лимонки" в Сахарова и Солженицина. Ясно, что с такими наклонностями в Америке он уверенно спускается к пределам социального дна. Он этого хочет. Это его путь, его политическая необходимость.

Парижский период приносит настоящую литературную известность. Франция начала 80-х еще не окончательно утратила свой культурный гошизм. Литература и политическое послание Лимонова с восторгом восприняты парижскими "леваками". Его экзистенциализм оценен по достоинству, его неприятие Совдепа и США распознано как вариант идеологии "новых левых". "Это я -- Эдичка" становится бестселлером. Сам Лимонов -- частым автором круглых столов, телепердач, симпозиумов. Он -- гошистский гуру из странной и загадочной страны. Казалось бы, круг завершен, акценты расставлены, Лимонов пришел к своей культурно-политической нише. Ничего подобного. Это иллюзия. (Кстати, парижским "гошистам" дорого стоило в последствии поверхностность их оценки Лимонова; некоторые из них уже уволены за дружбу с этим "национал-большевиком" из журналов и издательств.) Лимонов и в гошистской, экзистенциально цивилизованной Франции видит подлог. Умудренный сороколетний "soixant-huitard" им распознается как пародия, как замаскированный мещанин. Его миссия заставляет его и в этой благоприятной для него среде искать самые экстремальные сектора, выпадающие из общей картины обуржуазившегося псевдо -революционного "бомонда". Сотрудничество в "Идио Интернасьональ" открывает новый аспект лимоновской контестации. За крайне левым флангом -- левее самых левых -- уже различимы новые горизонты крайне правых. Ален де Бенуа, идеолог "новых правых", также входит в редколлегию "гошистского" "Идио Интернасьональ" (кстати, туда его привела сходная логика, только в рамках правого политического сектора). Постепенно у Лимонова созревает объект нового отрицания. К предшествующим формулам этого отрицания -- "ни скучный совдеп", ни "паршивая Америка" -- прибавляется "ни трусливая Франция". Как и должно быть в судьбе "более, чем неслучайного человека" исчерпанность французского опыта совпадает с перестройкой в СССР и первыми шагами на пути к возрату на родину.

Вернувшись в Москву Лимонов с вокзала едет в оппозицию. Его политические мнения и оценки идут совершенно в разрез с перестроечными клише. Запад -- это "пенитенциарный санаторий", однозначно утверждает Лимонов. В очередной раз он идет против конформистской стены. Возвратившись в Париж, он в скором времени едет в Сербию на фронт, чтобы писать, стрелять, наблюдать, свидетельствовать. В России его также тянет в "горячие точки" -- Приднестровье, Абхазия. Громогласно, вопреки всем нормам, в Париже и Москве он провозглашает идеи, одинаково шокирующие уши французских и русских мещан и правителей. "Необходимо поддерживать славянский национализм, надо защищать сербов, потому что они правы, горбачевское и ельцинское руководство подлежить суду за предательство национальных интересов России, западные режимы должны разделить ответственность за провоцирование этнических конфликтов в бывшем СССР и бывшей Югословаии". Закономерно, что во Франции начинается дикая травля того, кто еще вчера был всеобщим любимцем. Теперь он обвинен в "фашизме", объявлен агентом "красно-коричневого интернационала", помечен как "персона нонграта".

Произволен ли такой "правый" националистический уклон Лимонова-политика? Безусловно, нет. Это закономерный этап его пути, логической цепи его выстраданных и оплаченных испытаний. Он идет с Востока на крайний Запад, потом возвращается восточнее, потом и окончательно на Восток. Он уезжает из консервативной страны, идет все левее и левее пока левее не остается ничего, кроме крайне правых, революционеров-консерваторов.

В патриотической оппозиции Лимонов также не статичен. Он обходит сектора наибольшей политико-экзистенциальной активности, немедленно оставляя то, что теряет свою жизненную силу, становится банальным. Он свидетельствует холодно и беспристрастно. Где он, там энергетический центр. Не Лимонов создает этот центр, он обозначает его своим присутствием. "День", "Советская Россия", ЛДПР, митинги и вечера объединенной оппозиции 1991 -- 1993 год все это видится Лимоновым как насыщенная, неотчужденная политико-экзистенциальная реальность, полная жизни, честности, мужественности и оригинальности. Это сочетание столь близкое ему крайне-левых с крайне-правыми да еще посреди проснувшейся от "скуки", бурлящей, родной России как бы отвечает на запросы его внутренней логики.

Но довольно скоро намечаются новые объекты отрицания, новые области отчуждения. "Фальш" и "деляжничество" обнаруживается в Жириновском, "боярский комплекс" начинает раздражать в лидерах объединенной оппозиции, компромиссы и интриги заставляют усомниться в честности некоторых вождей. Лимонов снова отходит, бросая по пути жестокие и справедливые "лимонки". Он понимает, "левое" и "правое" соединено в оппозиции на компромиссной основе, идеология мало кого интересует, ограниченность лидеров становится непреодолимым препятствием для дальнейшего политического развития.

Последний шаг Лимонова -- выход вместе с "революционной оппозицией" из обычной оппозиции, начало самостоятельного политического пути, на сей раз как лидера своей собственной партии, партии "Национал-большевистской".

Лимонов не просто политик, он, как и в литературе, занимает здесь совершенно особую позицию. Как не признает он литературных и культурных конвенций, так отвергает конвенции политические. Именно поэтому его политическая эволюция не является индивидуальным маршрутом. Здесь также как и в романах он объективен, он выражает логику и динамику чего- то более общего.

Странная деталь -- все страны и круги, которые Лимонов покидает, становятся, на самом деле, чем-то неинтересным, пресным, изжитым, выжатым. Вместе с ним уходит нечто значительное, неощитимо жизненное. По нему следует изучать географию и политологию.


3. Он идет

Лимонов не закончил своего литературного цикла. В виртуальной реальности уже существует несколько книг, которые должны быть им написаны, а будучи человеком судьбы он не может не осуществить Необходимого. Его анатомическое исследование индивидуума не завершено. Его биография сегодня чревата новым сногсшибательным жестом, может быть, не одним. Не зная его финала, его последней точки, нельзя изучать его, его творчество, его идеи слишком пристально. Но распознать сущность его послания, расшифровать ткань его свидетельствования необходимо уже сейчас. Для того, что бы подготовиться и, возможно, сознательно поучаствовать в будущем Лимонова, которое распахнуто для каждого.

Лимонов путем сложнейших парадоксов и горячечных экспромтов своего политико-экзистенциального пути доказал шокирующе банальную истину -- "надо жить честно". Надо использовать все наши физические и нефизические органы по назначению, не боясь износить их или потерять. Надо исчерпать наши возможности, раскалив их до предела. Надо утвердить все, что мы можем утвердить, и опровергнуть, все, что следует опровергнуть. Надо исчерпать.

Национал-большевистская партия, которую Лимонов создал и возглавил, это больше, чем просто очередной политический проект. Это призыв ко всем, кто распознал универсальную значимость послания Лимонова, кто обнаружил "внутреннего Эдичку" в себе, откликнуться на экзистенциальную мобилизацию, чтобы раз и навсегда нарушить сложившиеся в обществе и обществах пропорции. В этих пропорциях торжествуют всегда не те, а страдают и подвергаются гонениям именно те. Бесконечно так длиться не может, и когда-нибудь заветный час пробьет. "Надо жить честно" -- абсолютный лозунг национал-большевиков. Он тем более привлекателен, что практически невыполним. Не выполним почти ни для кого, кроме Лимонова, и тех, до кого дошли его слова и жесты.

Миллионы читателей и сотни тысяч почитателей Лимонова отныне будут испытываться на прочность -- если они поняли, то они прийдут в партию. Если не придут, значит не поняли. Но уже в силу того факта, что прочитали, поддверглись очень тонкому воздействию, которое может действовать "в плюс" на понятливых, а может и "в минус" на бестолковых.

Лимонов идет. Со своей литературой и своей политикой. Как когда-то выбирали "за Советскую власть или против", а совсем недавно "за демократию или против", так завтра, точнее не сегодня-завтра будем выбирать мы "с Эдичкой или врозь".

Очень, очень серьезный выбор.

Экзистенция и политика -- не отторжимы от человеческого существа. Лимонов родом из этих двух измерений. Он знает такие законы, о которых остальные только догадываются.

Он идет вместе с этим знанием, идет к своей цели.