ЧаВо 3d abissus aries athena autocephal azer berdjaev bon bulgakov cfr cogito dollar emigratia enoch epos female fumilev georgia girenok global godislove gogmagog governor gumilev haider hazary hinduism hlyst horonzon initiatio insanity irocaise islam judaism klimov koan komlev kprf kreschenie krest kuraev kurehin led leftright lenin letopisec lichtmensch mamleev maza medved metalingua modal mogutin monastery murom myurids nato nbp neogumilev nigredo novodvor oldritetraditio oneiro panov pasha pasquil patria persons pizza pol polyn popper potocki raskol rasputin regina regio roerich rus sabbatai salome savva scweine sekty sex shura sondugin sonrodina stepa submarine sud tainy tarot ter tp trax ua uhtomsky usa vituhnovskaja vybory vykrest yuga zero zion zombie zymburski

Фёдор Гиренок

Евразийские тропы в пространстве пата

Евразийство, комплекс идей, сложившихся в 20-е годы ХХ века в среде русской эмиграции. К евразийцам принадлежали Н.Трубецкой, Г.Вернадский, П.Савицкий, Л.Карсавин, П.Сувчинский, Г.Флоровский. К младшему поколению евразийцев принадлежит и Л.Гумилёв. Реакция руской интеллигенции на революцию 1917 года привела к пересмотру взглядов на историю и на место России в этой истории.

Бродить по евразийским тропам стало делом привычным, но не менее опасным, чем во времена "Исхода к Востоку". Опасен сам евразийский искус, или, как говорил Г.Флоровский, евразийский соблазн. Соблазённые пойдём и мы. Не по следам первых, но как наследники, не туда же, но за ними.

Тропы

Мало осталось тем, внутри которых не оставили бы свои следы евразийцы. Они, если иметь в виду Л.Карсавина, наследили даже в философии, изменяя семантику её слова. Сдвиг от прямого смысла к косвенному составляет тропы, то есть поворот повернувшего .

Во время одного из таких поворотов Евразия перестала быть материком Земли и стала новоязыческим символом России, эзотерическим языком её описания.

Но тропы - это не только смысловой поворот. Тропами ходят и звери. Например, на водопой. Свой путь они пробивают в согласии со стихией земли своим бесознательным. Евразийцы люди сознания. Они прокладывают свои тропы так, как прокладывают узкоколейки, то есть с прямизной мысли и без околичностей. Изворотливость поворота неповернувшего не для колеи Евразии. Но именно такой стала для евразийцев идея необратимости.

Если русская религиозно-философская мысль что-то и сделала после 1917 года, то это что-то связано с евразийством. Так говорил Г.Фёдоров. А он человек осторожный. Но и его задела по какой-то касательной тема евразийских изысканий. Тема актуальная и для России, и для облика современной социальной философии вобще. Я знал, что Евразия - это особый культурно-языковой мир. Но в чём филосовский смысл этой особенности? Мне кажется, в децентрирующей функции евразийцев относительно европейской культуры. И здесь нужно отметить, что это не децентрирование Ж.Делёза и Ж.Деррида, а децентрирование нулевое, при котором то, что было в центре, оказывается не маргиналией, а пространством пата. Во-первых, евразийцы обозначили момент, когда не срабатывает идеология развития. Вот если есть развитие, то что-то является ступенькой по отношению к чему-то другому. И тогда есть верх и низ, то есть бинарные структуры мышления. А вот для того, чтобы соскочить со ступенек развития, нужно было идею несоизмеримой разности, различия. Но несоизмеримое нельзя внести в ментальность, потому что ментальность производна от латинского mesurare, то есть измеряю. А евразийство устанавливает что-то несоизмеримое. И вот эта несоизмеримость, или отказ от илеи развития, привлекла к новой ментальности, к евразийской. Что мы можем сказать? Только то, что вот есть похожие вещи и непохожие. И всё. О равной ценности говорить здесь не стоит. Нет её. Скорее, наоборот. Непохожее обладает разной ценностью. Во всяком случае, это было бы точнее и ближе к духу евразийской ментальности, а не букве.

Например, что связывает Россию со славянством, вернее, что общего у всех славян? Русский литературный язык. Нет общеславянского антропологического типа. Вот, например, индокитайский, то есть мажорный, звукоряд русских обрядовых и свадебных песен существует. Что это значит? Здесь русские перемигиваются с Востоком, а не с Западом. В этом перемигивании отсутствуют полутона. В русской песне нет ритма вальса и мазурки. А в романо-германской культуре он есть. А почему у нас нет? Потому что мы - руские, а не европейцы, от азиатов нас отличает то, что у них унисонное пение, а у нас хоровая полифония. Также и танцы. В романо-германской культуре парное исполнение и синхронность движения, а у нас необязательна пара и синхронность. То есть в Европе танец сексуальный, а у нас, как у горцев, состязание в ловкости и ритмике. Обрядовость и созерцательность Востока нам понятны. Мы сами созерцательны. У нас вера - это быт. Это, как говорил Розанов, свечка, а не трансценденция. В Европе - действие, а оно нам непонятно.

Как особая географическая система Евразия начинается у Великой Китайской стены и заканчивается во Львове. Концептуально евразийское умонастроение группируется вокруг таких ключевых понятий, как "океан-континент", месторазвитие. Понятно, что Россия лежит вдали от океанических путей. А в Европе нет таких территорий, которые бы отдалялись от океана более чем на 600 км. Росия - континент. Европа - океаническая. В ней океанический характер обмена. В России - континентальный, то есть Урал принуждён получать мясо не из Новой Зеландии, из Уфимской губернии. Поэтому-то для Евразии характерна модель хозяйственного "самодовления". В России материковое хозяйство, а не океаническое.

В составе евразийских представлений есть одно обстоятельство, на которое мало обращают внимания. Я имею в виду то, что Ламанский В.И. обозначал как место, в котором одно закончилось, а другое ещё не началось. Восток закончился, а Запад ещё нет. Так вот революционное изменение в системе мышления связано с тем. что евразийцы ввели нулевой зазор между бинарными структурами. В центре, посередине они поместили ноль.

Культурологически и географически таким нулевым зазором является Россия. Она же нулевой синтез, который, по словам Савицкого, изучает философия. То есть, отказавшись от бинарных структур "верх-низ", "Запад-Восток" нужно было отказаться от идеи развития. А если нет развития, то нет и третьего в качестве синтеза, а есть третье как ноль-посредник. И в символическом смысле следует рассматривать даже миграцию культуры. Я обращаю внимание на слово "миграция", а не развитие. Так вот по Савицкому эта миграция началась с культур в 20° по Цельсию средневековой температуры в Египте, спустилась к 5° по Цельсию в Германии, и передвигается в Россию-Евразию и в Северную Америку, где среднегодовая температура около 0°С. Дело здесь не в искуственом характере мышления, а в символе другого способа мышления, который привёл к пересмотру русской истории и переоценке "татаро-монгольского ига".

Возьмём опять-таки Бицилли. Вот была бинарная структура Восток-Запад. А Бицилли отказывается от этой структуры. Почему? На мой же взгляд, Бицилли отказывается от неё потому, что есть ещё то, что посередине. А посередине - центр. Метафизический, а не содержательный ноль. Потому что если бы ноль был содержательный, то это была бы одна из противоположностей бинарной структуры. А так есть ноль-центр и есть окраина. И этот центр нельзя децентрировать, потому что он ноль. Итак, вместо "Восток-Запад" Бицилли предлагает "центр-окраина". Евразия - центр, Европа - окраина. И Китай - окраина. И эта окраина никогда не сможет попасть в центр. Потому что в нём ноль. То есть существуют движения, но нет единого развития культуры. А вот тех, кто населяет этот центр, изучают историки, это уже дело истории.

Так же символически евразийцы трактуют и два подвига Александра Невского, и неудачу Даниила Галицкого. И оппозицию "лес-степь", которая не является бинарной.

Необратимость

Если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Божие. Структурами обратимости в человеке создаётся и воспроизводится что-то детское, то есть когда я вижу в мире обратимость, я ребёнок. Иным, недетским образом, её увидеть нельзя. Ведь мы видим не потому, что что-то есть. а потому, что установили себя в качестве видящих и затем запускаем взгляды, как стрелы, и они попадают в цель.

Нужно быть детьми, чтобы в мире было чот-то обратимое. Почему? Потому что юность - это не время, когда ещё можно стать взрослым, а состояние вневременности, то есть исполнения себя под знаком абсолютного. Ведь молодость длится, если она себя видит вечной. Жизнь безразлична ко времени, если она бесконечна. в бесконечности всегда можно вернуться туда, откуда ты ушёл. Вернуться и начать всё сначала.

Уже Ницше понял, что идея возвращения утеряна современным человеком, что она вне горизонта его сознания. Русский религиозно-философский ренессанс - это последняя попытка вернуться к истокам. Русские философы, как дети. Они думали, что мир обратим, и описывали его в теримнах абсолютного сознания. Но эти дети быстро состарились. Евразийство - это старость русской философии. Почему? Потому что они уже видели, что мир необратим, что случившееся, случившись, накладывает запрет на обратимость неслучившегося. То есть происходит что-то, что уже нельзя отменить. Нельзя бывшее сделать небывшим. Они знали, что можно сделать вид, как если бы то, что было, не было. Но это знание взрослых. А оно не наивно. Невинность наивных - хорошая почва для цинизма искушённых в искушении наивных.

Евразийцы потеряли невинность и поняли, что факт есть факт, а не нечто большее. Если это так, то нужно принять и Россию, как факт, и революцию, которая своим фактом отменяет этот факт. И эта отмена необратима в том смысле, что она теперь делает для русских интересными не немца или француза, а скифов и гуннов. Новые варвары неотвратимо приближаются. Новоевропейское время закончилось. Европа агонизирует. Она становится Америкой.

Выход России

То, что Европа становится Америкой, не понял даже Л.Карсавин, то есть он не понял то, что сможно назвать сдвигом субъективности. "Раньше они на нас ездили, теперь мы их сами на себе возить будем". Так определяет содержание этого сдвига один московский постмодернист.

Для того, чтобы человек сам загонял себя в угол, который ему указан извне, недостаточно овладеть его сознанием, то есть словом. Необходимо приручить голос его бессознательного. А что значит овладеть или приручить? Это значит децентрировать волю, то есть создать ситуацию, в которой я невольно делаю то, что вольно я не делаю. Во мне растут хотения и желания, а центр этих хотений и желаний вне меня. Значения на видимой стороне, а означающие значения на невидимой. Во мне желания. но желаю-то не я. Вернее, желаю Я, но желаемое мною сконструировано в поле аьсолютной разумности. Америка и есть это поле. Она его символ, то есть символ социальной машины, производящей новую реальность и мышление, мыслящее эту реальность. Кто может спасти кролика, когда на него смотрит удав? Никто, потому что ему нужно спасти себя от своих желаний. Что бессмысленно.

Беда евразийцев не в том, что они Россию называли кроликом. Они думали, что удав - это романо-германская Европа. Но Европа - неудавшийся удав. Она сама хочет хотеть в своём бессознательном. Удав - это Америка. Призрак Америки бродит по Росссии. Вот этого-то призрака и не заметили евразийцы. Они, как П.Савицкий, твердили, что Россия "выходит из рамок современной европейской культуры", что у неё свой путь. иные исторические горизонты.

Не Россия выпала из европейского гнезда, а гнездо распалось. Европа превращалась в Америку. Америка готовилась к прыжку в цивилизацию третьей волны, то есть училась сознательно контролировать поведение человека в глубинах его бессознательного. Оставалось лишь заверщить цивилизацию второй волны, найти вершину завершения. Америка прыгала, Россия завершала, Европа обезьянничала.

В России начался расцвет отжившей цивилизации. Но внутреннего сцепления сил, порождающих эту цивилизацию, в ней не было. Внутри неё не было того, что соответствовало бы этому возрождению. То есть Россия была совсем молода, ещё в начале своих начал, когда ей пришлось распутывать концы старой Европы. В ней сомкнулись начала и концы, и произошло замыкание. Россия взорвалась революциями, городами и индустриализацией. А она была всего лишь его (капитализма) завершением. евразийский выбор России не состоялся. Почему? Потому что судьба России немыслима вне собранности её вокруг центра.

Децентрированный мир

Евразийские идеи плохо понимали. Вернее, по словам Н.С.Трубецкого, их совсем не понимали. Но вот война - первая мировая. И сдвиг в мышлении. И что-то понято. Почему понято? Потому что война. Что понято? Что все культуры равноценны, что нет ни варваров, ни цивилизованных народов. Идея равенства создаёт новый дискурс, особое видение. Внутри этого видения нельзя отличить обозначаемое от обозначающего. Оно избавляет от фокусов центра. Если есть центр, то значит есть и провинция, и не все равны. Если же всё равно, то почему именно война ведёт к пониманию евразийских идей. Почему она становится "именной", имеющей имя в ряду равно безымянных? Кто именует. На место события - войны и бесконечного ряда равных событий можно поставить что угодно. Например, "яблоко упало", или сон приснился, стакан рабился, или дверь скрипнула. Вот она скрипнула, и что-то понято, и это понятое далее рассказывается уже без отсылки к скрипу. Впрочем, как и без отсылки к войне или яблоку.

Разное чревато хаосом несистемного. Оно ускользает в горизонте аьсолютного самоопределения. Как же объединить множество самоопределившихся атомов в одно целое, да так. чтобы что-то было, не для позитива, а для того, чтобы не было негатива. Например, чтобы не было распада. Ведь распад - эот высвоюождение энергии. Это взрыв, взрывающий живое. Объединять без центра объединения - исходная интуиция современного мышления.

Н.С.Трубецкой - современый мыслитель, то есть он всегда после времени. Для него мишенью критики (объектом распада) является ещё не слово, не речь и не бытие, а Европа, то есть не логоцентризм, но евроцентризм. Трубецкой ещё слишком наивен в своей серьёзности, чтобы понимать вне понятия. Непонятийная мысль будет актуализирована позднее, на семинарах А.Кожева в Париже.

Центризм "есть начало нелогическое, а потому не может служить базой для какой-либо теории". Трубецкой последователен в своей непоследовательности, то есть для него Европа не центр, а а европейское нужно децентрировать, а вот евразийская идея - для него ещё центр.

Логическое - это уловка сс уклоном в сторону другого. Нелогическое отсылает к самому себе, а не другому. Фактичность центра означает, что он ничего не обозначает, ни на кого не сылается. Напротив, это его обозначают и к нему отсылают. Логический центр есть нечто вторичное, производное по отношению к тому, маской чего он является. Логика маскирует свою нелогичность. Сплошная фактичность демаскирует мир или, что тоже самое, децентрирует его.

Что вменяется в вину центрированному миру? Во-первых, он "антикультурен и антисоциален", во-вторых, "он препятствует общежитию в широком смысле слова, то есть свободному общению всяких существ". И в первом, и во втором случаях избегают ссилы насилия. Но силы бесилия не существуют. Центрированный мир - это мир силы. И в этом смысле вопрос о природе центра, то есть является ли она логической или внелогической, не имеет смысла. В любом случае она сила.

Децентрированный мир уклоняется от силы объединения силой. Евразийцы обессиливают силу силы, уповая на силу слова и силу пространства. Самоопределившиеся в распаде целого части может объединить идея как нечто регулятивное, и территория как нечто протяжённое. Евразийцы ещё хотят подчиняться разуму и пространству. Хотя возможность такого подчинения ведёт к силе центра и должна быть децентрирована. В мире сплошной фактичности нет места логике разума. В нём возможен ум вне слова и голоса, вне знака означающего и представляющего, то есть ум как факт ума, а не универсалий. Универсальность - свойство центрированного мира. Любой универсализм покоится на силе сильного, а не на равенстве силы. В том числе и европейский универсализм, колонизирующий сознание космополитизмом и шовинизмом. И слава Богу, что пока ещё есть шовинисты и космополиты, а не евразийцы. Это означает, что мир ещё не полностью децентрирован, и в нём пребывают остатки былой универсальности.

Сила - не культурна, если под культурой понимать рассеяние силы, а не собирание её в центре. евразийцы согласны допустить в децентрированный мир центр, если он лишён силы и действует как псевдоуниверсалия. Евразийская идея одной своей стороной коренится в постмодернизме всеобщего уравнения, а другой - в новоязыческих поисках тотальности. Различия, безразличные к своим различиям, дополняются благодушным бессилием целого быть целым.

Евразийцы не хотят ассимиляции, растворения одной культуры в другой. Ведь результатом такого рассеяния является возведение особенного в ранг всеобщего, которое действует через магию слов. Есть какой-то гипноз в таких словах, как бытие, человечество, общечеловеческие ценности.

Магия должа быть лишена слов, а слово надо лишить магии. Но для того, чтобы это сделать, нужно иметь силу и волю к власти. Н.Трубецкой предлагает центризму перестать прятаться и показать себя помимо слов, его маскирующих. Например, общечеловеческие ценности - это просто европейские ценности, универсальная цивилизация - это опять-таки романо-германская культура в её особенностях.

Эволюция, развитие, прогресс - это слова, маскирующие волю к власти, центризм и империализм силы. Евразийцы отрицают наличие какого-либо стержня истории, существование некоей прямой прогреса, по которой шло человечество. Вернее, шла Европа, а остальные либо топтались на месте, либо её догоняли, постоянно запаздывая. Вот этот эффект постоянного запаздывания создаётся идеей европеизации варваров. Евразийцы заменяют прямую линию на некую плоскость, на карту, где всё стоит на своём месте, никуда не движется и никого не догоняет, естественно растёт. Европеизация здесь немыслима. И эффект постоянного запаздывания разрушается. Но домаскируя универсализм, Трубецкой не знает, что делать со "щукой" в нашем человеческом мире. Ведь на то и щука в озере, чтобы карась не дремал. Вот если бы её истребить, то есть создать такое озеро, в котором нет щуки-центра, а есть щука-децентрирования, то тогда география пространства вползла бы в лоно истории.

В мире, где есть центр, нужно учиться жить в чреве у кита, чтобы выжить на основе неравенства, а не умереть на основе равенства. Иными словами, абсолютность различий, допускаемая равенством различного, заканчивается на универсализме "чайника", который и в Европе, и в Росии остаётся чайником. Есть слова, и есть предметы. Значения слов локальны, а назначения вещей универсальны. Вы, советует Трубецкой, предметы берите, а слова не берите. Откажитесь от слов-терминов. ибо это слово-юлуды, то есть термины, вводящие в заблуждение своей универсальностью. Нет универсальных слов. Есть подчинение одних слов другими. Вот эта "властность" затем маскируется идеологией совершенного самого по себе. То, что эту идеологию пора разоблачить, с этим никто не спорит. И в этом понимании евразийцы стоят у истоков современного мышления.

Но не значит ли отказ от понятий, что в децентрированном мире евразийцев появляются предметы, для которых нет слов в языке. В конце концов эти пустоты можно заполнить словами с локальными значениями; ситуативный язык, то есть язык быта и контекста, не хуже теоретического языка. Но и не лучше. Знать приметы природы, декодировать привычки животных важно для мифрологии народа, а не для теории. Это значение удобно в быту, но не при создании предметов с универсальным значением. Есди нет сцепления тех внутренних субстанций, движение которых приводит к созданию предметов, нами используемых, то что может заполнить пустоту нашего внутреннего? Ничто. "Вместо лестницы мы получаем горизонтальную плоскость", в которой европеец и дикарь, субстанция и скрип двери равны и несоизмеримы.

Децентрирование мира началось с восстания против Европы, а закончилось восстанием против разума и языка. Евразийцы прошли этот путь наполовину. Они рассеяли мироздание, в центре которого был человек. но признали за государством возможность быть не периферией. Человек служивый стал возможен благодаря этой евразийской возможности. В Евразии качество культуры определяют люди, а не вещи. В ней даже дураки обладают какой-то оригинальной глупостью. Европа сторонилась глупости и была единостороней в своей приверженности к уму. Евразийцы предлагают отказаться от тех способов мышления, которые построены в центрированной односторонности, отказаться от характерного для романо-германской науки способа мышления. "Этап этот - дело нелёгкое. ибо предрассудки, о которых идёт речь, глубоко укоренились в сознании всякого европейски "образованного" человека. Но этот отказ необходим в целях объективности".

Евразийская энтропология

Руский крестьянин не говорил "Я". Он говорил "Мы" и мыкал горе, соблюдая безопасную дистанцию между собой и космосом. Ведь "Я" говорится, если установлено равенство между Вселенной и говорящим. Каким же должно быть "Я", чтобы сравняться со Вселенной? Личным. То есть в момент, когда "Я" - личность. Однажды первочеловек увидел попугая и сказал: "Я - попугай". То есть что он сказал? Что попугай его тотем. личный бог.

Неизвестно, что сказало "Я", когда оно сказало "Я - личность". Личность - тотем европейского человека. но не евразийского. Пример Даля. Стук в дверь. "Кто там? Мы. А кто вы? Калмыки. А много ль вас? Я одна". Мы - это неравенство. Оно разрушает тотем европейского человека.

"Личность" изобретена христианской Европой для того, чтобы отличить человека от тучи комаров. В момент, когда человек независим от "тучи", он не комар. Он личность. Его принадлежность к роду человеческому есть нечто производное от его принадлежности к Богу. На ответственности перед Богом строилась независимость человека от мира, который, как змей-искуситель, искушает человека соблазнительными плодами.

"Исход на Восток" меняет представление о личности. Евразийская антропология строится на зависимости человека от мира. Человек - комар, общество - коллективная личность, то есть туча. Иными словами. евразийская личность открывает в себе целый космос. Быть целым - значит уцелеть. Уцелевшее целое космоса вовлекает в космичесский круговорот автономную личность. Зависимость от круговорота делает человека независимым от Бога.

Когда А.Карташев сказал: "Полюбите стихию Космоса, как любите ближнего своего", его услышали евразийцы. Им это понравилось. То есть что понравилось? То, что нельзя вытравить никакой аскезой, - органические связи меджу людьми. Есть связи духовные, и есть связи космические. На духовных связях далеко не уедешь. в них только часть правды. Другая её часть - в органической стихии космосов. Евразийцы почувствовали эту правду. "...В новом чувстве космоса, именно в религиозном его восприятии, лежит центральный секрет всех новых судеб религии в дальнейшей истории".

Христова церковь должна смириться с фактом существования гордого человека, а также уступить часть истины стихиям космоса. Без космоса христианство мёртво. С космосом оно становится новым язычеством. Если христиане не преодолеют аскетизма по отношению к стихиям космоса, их чувства станут декорациями. Если преодолеют, то будут новыми язычниками, "родственно слитыми с импульсами стихии".

"Ведь не для того же существует на Земле человечество после Христа, чтобы вновь и вновь грешить и вновь и вновь каяться. И не для того, чтобы родить новые и новые миллионы душ, проводимых через очищающее горнило Церкви для вечного блаженства. Если рождены и крещены уже миллионы, то.. почему не дождаться миллиардов?".

Свет Евразии

"Кто нам осветил путь, - вопрошали евразийцы и отвечали: православие". Думали, что православие, а вышло, чтоновое язычество. Язычество смутило Г.Флоровского, который распознал его, сник, а затем и совсем отошёл от евразийского движения.

Оно же поманило и заманило в свои сети Л.Карсавина. Карсавина подвела теория симфонической личности. веедь что такое симфоническая личность? Коллектив. В качестве симфонической личности хорошо выглядит партия единомышленников. вот эта идея единого сдвигала евразийцев к левым. которые левеее левых, и одновременно уводила православие в будни быта, в повседневноссть крестин, венчаний, панихиды и освящении. Там, где был Бог, уже сияла идея. Какая идея? Не всё ли равно. Хотя бы и коммунистическая. Теократия проиграла. Идеократия выиграла.

Православие должно светить светом невечерним. Это заметил ещё С.Булгаков. Свет - невечерний, если он льётся с небесных высот, из мира трансцентдентной сущности. Оттуда - свет, здесь - страх и трепет. Но как трепещет симфоническая личность ещё никто не видел. Видимо, симфонически. Коллектив не знает трепета. В нём нет света личного отношения. В нём всегда мрак и чувство стада.

В современной душе нет ни страха, ни трепета. А это симптом радикального разрыва между человеком и Богом. Церковь, конечно, по-прежнему светит, но светит она светом вечерним. Об этом знали многие. В том чиссле и А.Карташев. Знали об этом и евразийцы, но говорить о закатившемся солнце Христа было между ними, в отличие от религиозно-философского общества. не принято. Правила приличия не позволяли.

Но если есть закаты, то есть и восходы. Где же искать утро? На Востоке. Душа европейского чеолвека устремляется на Восток, "ища там новой встречи с белыми утренними лучами вечного дня".

Византия - это тоже Восток. Но не на этот Восток Европы устремилась душа евразийского человека. Она дома - в Азии. Пока евразийцы были в Европе, они усвоили идею об абсолютной ценности человека. Между тем по закону полноты в одном доме два абсолюта не уживаютсяКто-то неизбежно будет лишним. Лишним оказался христианский Бог. Его сменила евразийская симфоническая личность, которая приемлема для Азии.

Пути на Восток мешает церковь. Нужна ли церковь? Нет, не нужна. Ведь где нас двое или даже трое во Имя Его, там и Он. Мы Его берём четвёртым. Церкви между нами нет места. И там, где я один во Имя Его, там и Он.

В момент, когда я один на один с Богом, я полностью одинок, и некому подать мне основания и нормы. Но ведь и Он тоже одинок в своей абсолютности. Абсолютность слишком хорошо отполирована, чтобы её можно было вовлечь в историю. Для этого у неё должна быть какая-то шероховатость, выступы для оснований.

Нет у Бога этих выступов. А без них он гол, как сокол. Церковь не знает ответа на вопрос о смысле истории человека. Мы ждали второго пришествия Христа и не понимали, почему Он не приходит. Мы мечтали о тысячелетнем Царстве Божием и не понимали, почему оно не устанавливается. Когда мы ждали его, нам не нужна была история в её длительности. Она должна была закончиться. Когда мы узнали вкус к бесконечной истории, мы перестали нуждаться в Нём. Он нам не нужен, если история ведёт нас на Восток.

Н.Трубецкой разбрасывал камни, Л.Карсавин - собирал. И собрал. Истиной плюрализма оказался монизм.

То, что личность, как Бог, имеет право на творчество и творение, для евразийцев означает, что имеет право на творчество и симфоническая личность. Например, партия, которая демократию меняет на демотию, представительскую республику на народоводительство.

Пункты "Объект", "Взгляд из тупика", "Наложение руки", "НОвые дикие", "Без царя в голове", "Провинция", ""Кочевники" вышли из кавычек", "Новые дикие и пролетанты" можно найти в тексте книги и даже вбить файлом, если у вас времени побольше

Указатель по евразийским тропам

  1. Новоевропейское время закончилось. Европа агонизирует. Она становится Америкой. Евразийский выбор России не состоялся. Её судьба - быть неевропейской и неазиатской. Призрак Америки бродит по России.

  2. Начинается эпоха постмодерна и нового язычества в политике, экономике, культуре и цивилизации. ПРишла пора иной ментальности, новых ценностей и ориентиров. ПРежде всего необходимо отказаться от псевдоидеологии труда и капитала.

  3. Не труд является конститутивным принципом общества постмодерна, то есть общества XXI века. Труд, его разделение и функционирование, его обмен и распределение, был архитектоническим принципом традиционного общества. Капитал лежал в основе всех форм собственности и определял социальную структуру общества.

  4. Главное действующее лицо в трудовом обществе - симфонический индивид. В традиционном обществе - это крестьянин. В индустриальном - рабочий. Их действия принимались за образец реальности. В евразийском обществе главное действующее лицо - симулянт, имитатор. Человек, которого создал труд, умер. Родился новый человек. Уго имя - человек у-дачи под-дельного. Но чаще мы его узнаём как человека у-слуги симуляции.

  5. Не производство, а идеократия склеивает в обществе социальные структуры. Трудовая этика при смерти. Новая этика обслуживает имморальность занятий тех, кто не умеет жить, чтобы жить.

  6. Сфера экономики перестала доминировать в жизни людей. Распадение трудового общества обессмыслило теорию трудовой стоимости, изменило роль собственности в структуре социальности. Это изменение идёт по двум направлениям: появились собственники без собственности и собственность без собственников. Новая собственность - это контроль. Кто контролирует. тот и владеет. Всё стало политикой.

  7. Труд и капитал, рынок и товар перестали задавать ритм жизни общества. Социализм и капитализм, пролетарии и буржуа - символ конфликтов в трудовом обществе. Общество постмодерна самоопределяется вне этих символов. Быт в нём выпадает из бытия символов, означающих значение публичности.

  8. Важно расстаться с народнической идеологией.

  9. Важнее всего отказаться от либерально-демократической идеологии. Демократия нужна для тех, кто живёт внутри неподлинной публичности.

  10. Свобода - зло, с которым нужно мириться.

  11. Государство народоводительствует.

  12. Народ не мыслит, мыслит элита. Народ чувствует. Элита бесчувственна.

Идея о преимуществе прав личности над государственным суверенитетом спорна. Не является самоочевидной и "идея нормальности" России. Третий ли она Рим или не третий, в любом случае Россия - не Дания в силу своей громадности. Решение вопросас о том, что подходит для России: федерализм или унитарность - вряд ли может быть отнесён к компетенции западной логики. Его решение, скорее, является делом русской традиции. Среди евразийцев это обстоятельство понимал Н.Алексеев.

В Амероико-Европе сложился свой способ отбора правящей элиты, в котором задействовано множество партий. И этот способ пока ещё не отработан в России. Далее. Демократический механизм отбора неизменно превращается в плутократический. При таком способе отбора элиты интересы целого легко подменяются интересами плутократической олигархии и партий. Правит всегда меньшинство. И это бесспорно. Но по традиции верховная власть в России имеет не только права, но и обязанности. От неё ждут "подвига власти". В России закон - это и право, и мораль, и вера. И это нужно учитывать любому политику. Это, как снег зимой. Российское общество не сумма независсимых гражданских атомов, а сплетение целостностей этнических, территориальных, профессиональных, семейных. Не принцип индивидуализма, а принцип соборности традиционно развивался в России. Так пусть же он и развивается. Зачем его менять? Государство в России - это не только ночной сторож. Государство - сторож в Европе. А у нас на нём лежат обязанности по отношению к гражданам. И эти взаимообязательства делают невозможным противопоставление гражданского общества и государства. Они должны быть рядом. Если государство - это не сторож, то власть - это не партийная колотушка. Последнее заставляет нас отказаться от европейских форм политического мышления. Пора перестать верить в возможность идеального законодательства, гарантирующего благополучие народа. В современной нашей политической жизни заметно несоответсствие между юридической формой жизни и бытом. Мы усвоили западную юридическую форму, но не выработали соответствующую ей технику жизни. Одновременно, отказываясь полностью от национальных традиций, мы потеряли всё то положительное, что им было присуще. Западная форма требует точности исполнения обязательств и неприкосновенности. Это основа гражданских добродетелей западного мира. В России преобладает идея служения. В ней "я должен" преобладает над "я могу", то есть обязанность по отношению к целому ставится выше права неприкосновенности. Основа избирательной системы западного мира в обладании правами как властвующих, так и народа. И эти права противостоят друг другу. Русские к власти привыкли относиться в качестве того, что даёт Бог. В России есть ещё и мперские обязанности государства по отношению к народу и народа по отношению к государству. Росия - это империя, а не Швейцария.

Всякая власть стремится к бесправию. Всякое право стремится к безвластию. Закон - это минимум прав, который предполагает минимум власти.

Идея политической свободы и политического равенства устарела уже даже для Америки. В России она всегда находилась на периферии общественного сознания. В Росии свобода соединена с бытом. Бытовая свобода - фундаментальная ценность России. К пониманию этой ценности приближается западный мир. Запад привык к бытовому тоталитаризму и политическому плюрализму на поверхности этого тоталитаризма. В России развита культура бытовой свободы и бытовой демократии. На поверхности вполне возможен авторитаризм верховной власти.

Идея бытовой свободы и бытовой демократии указывает на то, что в России исторически сформирована иная ментальность, с которой нужно считаться не только политику, но и философу.

Собственность перестала быть тем барьером, за которым могла развиваться свобода. Собственность и свобода ныне не связаны.

Россия не продолжает ориентироваться на ценности трудового общества. Труд является конститутивным принципом русского общества. Он считается источником богатства, что вносит искажения в сознание русского человека. Это искажении состоит в приравнивании физического труда - к труду вообще. В Америко-Европе трудовое общество разлагается. Не труд, а сделка определяет размеры дохода. Труд, его разделение и функционирование, больше не лежит в основе различных форм собственности и не является онологической базой для разделения властей, а следовательно, и для существования партий. Время политический партий прошло. Но они существуют.

Разделение властей не имееет более основы. Собственность не связана отныне с трудом. Трудовая теория стоимости потеряла своё значение. Человек, которого создал труд, умер. Трудовая этика при смерти.

Согласится ли Росия с разложением трудового общества - вот в чём вопрос для политика? Вряд ли.

Наряду с национальным устаревает и социальный принцип. Деление на классы стало условно.

В образовании собственности принимает участие как труд, так и капитал. Теории эксплуатации теряют чёткость своих определений. В России не производство, а идея склеивала общество в одно целое. Этой идеей, повторяю, была державность. Империя.

В руском праве понятие собственности имело своей основой владение. Одним из искажений русского сознания является соизмерение собственности трудом, а не капиталом. На базе такого соизмерения существует идея социального равенства. Это глупая идея. Мне нравится философия неравенства. Но с идеей равенства нужно считаться, равно как и с идеей справедливости.

Отказ от идеологиисоциального равенства наряду с отказом от идеологии равенства наций составляет проблему для будущих политиков России.

Собственность в России никогда не была абсолютной. Собственник и общество связаны в сознании русского человека идеей служения одному целому. Порвать эту связь в один момент нельзя. Будет взрыв. Создание равных стартовых условий для всех людей, а там кому как повезёт, является наиболее приемлемой формой частной собственности.

Сосуществование частных, кооперативных, государственных и смешанных форм собственности отвечает интуициям русского сознания.

Неограниченная власть над землёй не допускается. Абсолютно свободная купля и продажа земли никогда не пользовалась уважением в русском обществе. Земельная собственность требует вмешательства государства в отношении собственников земельных. Земельная собственность предполагает ограничения как по объёму владения, так и по срокам возможного запустения хозяйства.

Размер земельной собственности максимально определён либо возможностями личного труда собственника вместе с допустимым количеством людей наёмного труда, либо составом союза семей производителей. либо доходностью хозяйства.

Землёй владеют не так, как владеют ботинками. Нужна национализация земли, а не её социализация. При национализации собственник частный. При социализации - собственник государство.

Реформа собственности достигается не переменой субъектов собственности. Государство нельзя экспроприировать. Детерриторизация государства невозможна.

И последнее. Сегодня всё стало политикой. Но в России община была вне политики. У нас государство не правило в европейском смысле, а водительствовало. Верховная власть не столько осуществляла надзор, сколько обязана была вести народ к какой-то цели. Если ей некуда вести, то она теряет право править.

Современные политические партии не ведут, а создают правящую элиту. А нам это неинтересно. Нам смысл нужен.

В России государство понимается не как торговая компания, а как последняя опора и надежда после Бога.


Другие источники сего мудреца:
http://rema.ru/context9/2/girenoc.htm - Непубличная душа (ссылка невалидна)